Если завтра будет солнце,
мы во Фьезоле поедем…М. А. Кузмин, 1910
Я был во Фьезоле и вниз глядел с горы
На облаков морозные шары
Что над долиной розовеют шкварно
И блеск стальных озер и смерти острия
из Ада лезущи С откоса видел я
И сеть дождя кипящую над Арно.
Прощай Флоренция ты сердце ты зима
На полдороге вниз где пышет та чума
Я бы и заперся в хибаре
С любимой плачущей о небе голубом
Но что ж теперь Вода кипит столбом
Ад подымается как на опаре
IV, 2012
Когда я, милый твой, умру,
Пропел счастливый Аронзон:
Он слышал цитру, и домру,
И барабаны погранзон.
Настал апрель, и станет май,
Но ты меня не обнимай
Ветвями, полными услады —
Я тоже слышал те рулады,
Я тоже слышал этот гром
За тем ручьем, за тем бугром:
Так тишина гремит, и цитра
Звенит, как синий пламень спирта.
Пройдет апрель, пройдет и май,
Меня, прошу, ты обнимай
Руками, полными прохлады —
Пускай я слышу те рулады,
Пускай луна в лимонном льду,
Но не скажу, когда сойду
Под шум листвы и Аронзона
Во мглу, исполненную звона.
IV, 2012
в «Арион» 2012, №1, в рубрике «Мой важный поэт» опубликовано небольшое эссе Марии Галиной обо мне (последнее из трех).
Я бы сказал, что в этом тексте продемонстрировано такое понимание оптики стиха (не только моего, а вообще — понимание), что дух захватывает и слеза наворачивается.
Я не благодарю Машу — за такие вещи не благодарят, но хочу, чтобы она знала, как я рад, что у меня есть такие товарищи и такие читатели.
Вчера вечером вернулись из Лейпцига, с книжной ярмарки. Точнее, из Веймара, где сделали остановку на обратном пути, но сначала о Лейпциге, он же древнее славянское поселение Липск:
Чтение в Horn’s Erben получилось, по нашему ощущению, вполне удачное: Ольга Мартынова читала из романа, а я из новой книжки стихов. Дело происходило в десять часов вечера и продолжалось до первого часа ночи. В помещении «Horn’s Erben» (старая саксонская почта, судя по названию и рожкам, везде нарисованным), помещалась единственная частная винокурня ГДР — с розливом собственных шнапсов. Очень милое место.
На самой ярмарке было всё как всегда — огромное количество случайных и неслучайных встреч с друзьями и коллегами со всего немецкоязычного пространства. О кое-каких практических результатах можно уже сообщить — например о том, что — тьфу-тьфу-тьфу! — по возможности еще в этом году выйдет книгой «Турдейская Манон Леско» Вс. Н. Петрова (пер. с русского: Даниил Юрьев, комментарии: Ольга Мартынова, статья: Олег Юрьев). Об остальном позже, когда еще чуть-чуть созреет.
В субботу после ярмарки мы переехали в Веймар, переночевали в гостинице «Императрица Августа», где жил Томас Манн и, вероятно, еще кто-нибудь. Во всех веймарских гостиницах жили разные великие люди. В гостинице «Герцогиня Анна Амалия» жил, например, Кафка (с Максом Бродом), номер стоил одну рейхсмарку в день (дело было до войны). Если бы и сейучас он столько стоил, то сомнений никаких не было бы, но мы выбрали «Августу» по ее близости к вокзалу. В смысле литературы выбор был бы обратный.
Ужинали в старейшем ресторане Веймара, «У черного медведя» (нет, мои дорогие, это не солянка — не солянка, не солянка, не солянка! в остальном было прилично).
На следующий день встретились с веймарским жителем, замечательным (одним из лучших, на мой вкус) немецких поэтов старшего поколения (ему 78 лет) Вульфом Кирстеном, который поводил нас по городу, и много всего (но, конечно, ничтожную часть возможного и того, что он знает о Веймаре) рассказал и показал. Когда я хотел сфотографировать ужасно смешной бюст Пушкина с мандельштамисто задранной головой, выяснилось, что мой фотоаппарат отдал богу душу. Естественно.
Среди прочего узнали, что И. В. фон Гете больше всего на свете ненавидел собак и очкариков. Всю дорогу мне потом представлялась очкастая собака.
Очень смешной домик у Гете (туда мы ходили уже без Кирстена, он пошел гулять с внуками; правда, как раз пошел дождик) — весь забитый плохими картинами и статуями, скрипучий и потрескивающий. Два зеркала из родительского дома во Франкфурте, в которые мы не могли наглядеться. Неизвестно почему, эти зеркала оказались (для меня) самым важным переживанием Веймара…
Ну, приехали домой — «крутим дальше колесо». Через неделю в Дрезден, снова совместное чтение (22 марта в музейном кафе).
ОБНОВЛЕНИЕ ВОСЕМЬДЕСЯТ ВТОРОЕ от 19 марта 2012 г.
СТИХИ
Михаил Айзенберг: ИЗ КАМЕРЫ-ОБСКУРЫ
Валерий Шубинский: СТИХИ
О СТИХАХ
О стихах Михаила Айзенберга: Олег Юрьев: ЮНЫЙ АЙЗЕНБЕРГ
О стихах Алексея Порвина: Лев Оборин, Елена Горшкова, Кирилл Корчагин, Петр Разумов
О стихах Сергея Стратановского: Анна Орлицкая: МИКРОИСТОРИЯ ВЕЛИКИХ СОБЫТИЙ
О стихах Олега Юрьева: Алексей Порвин
Сетевые издания «Новой Камеры хранения»
АЛЬМАНАХ НКХ (редактор-составитель К. Я. Иванов-Поворозник). Выпуск 46: стихи Михаила Айзенберга (Москва), Валерия Шубинского (Петербург), Елены Сунцовой (Нью-Йорк) и Линор Горалик (Москва)
НЕКОТОРОЕ КОЛИЧЕСТВО РАЗГОВОРОВ (редактор-составитель О. Б. Мартынова)
Выпуск 19
Игорь Булатовский: ЖИЗНЬ ЕСТЬ ТОЛЬКО В АДУ (о фотографиях Роберта Каппы)
Ольга Мартынова: О МУЗЫКЕ ГАГАКУ. ПОВЕСТВОВАТЕЛЬ, ЧИТАТЕЛЬ И ИХ ЧИТАТЕЛИ
В настоящее время ведутся блоги Олега Юрьева, Ольги Мартыновой, Алексея Порвина, Валерия Шубинского и Игоря Булатовского
Напоминаем, что мы просим авторов и читателей «Новой Камеры хранения», имеющих собственные блоги и страницы в социальных сетях, повторять наши извещения об обновлениях, если это не противоречит концепции ведения этих блогов и страниц.
ОБЪЯВЛЕНИЕ
(для жителей Петербурга и окрестностей)
25.03.12 воскресенье 19.30 магазин «Порядок слов» Фонтанка, 15
Вечер семи поэтов — постоянных участников собраний литературного общества «Локус»: Ольга Баженова, Владимир Беляев, Игорь Булатовский, Алла Горбунова, Дмитрий Григорьев, Алексей Порвин, Валерий Шубинский
Колонка № 57: О Георге Крайслере и его романе «Пророк без будущего».
Следующая — вероятно, о Герцене.
В эту ночь сгорит вода
Вплывшего в луну прудá,
Облачного прýда —
От ночного трута.
Чтоб растлелся этот трут,
Его птицы в гнездах трут
Из кривого прута —
И взмывают круто
(Чтоб расплелся этот прут,
Скоро в небе отопрут
Облачные двери —
Но каждому по вере)
Во вторые небеса,
Где лежит, как колбаса,
Кривое солнце ада —
Но нам туда не надо.
Мы останемся с тобой
Там, где молнии пробой
Говорит без коды,
Что есть иные входы.
III, 2012
В ярмарочном (Лейпцигская книжная ярмарка начинается завтра, мы туда едем послезавтра) приложении к газете «Neues Deutschland» опубликована рецензия Ирмтрауд Гучке на мою книгу стихов «In zwei Spiegeln» — это уже вторая, первая рецензия была во «Frankfurter Rundschau» на следующий же день после выхода, но ее не выложили в сетевой выпуск.
Ирмтрауд Гучке рецензировала в свое время оба моих последних романа — и «Новый Голем» («vielleicht Jahrhundertroman» — «может быть, роман века», написала она тогда о нем), и «Винету», с замечательным пониманием (художественного) смысла и (культурных) реалий. Здесь же у нее еще и русский текст был перед глазами (она славистка).
Я с нею лично не знаком, но естественным образом очень симпатизирую.
Алфавит в произвольном порядке № 15: «Ш»
Сергей Шестаков
Уже несколько времени прошло, как я получил эту книжку (Сергей Шестаков. «Схолии». М,: Ателье Вентура, 2011), а написать о ней собрался только сейчас. Прочел я ее, конечно же, сразу и даже не один раз, и не было бы на свете ничего проще и приятнее (правду говорить легко и приятно, дело известное), чем сразу же написать: книжка изумительной красоты, а стихи по большей части замечательные.
Стихи по большей части действительно замечательные, а книжка действительно сделана невероятно хорошо. Сейчас, кажется, и вообще разучились издавать некрасиво, иногда даже возникает легкая и дурацкая ностальгия по советским стихотворным книжоночкам из газетной бумаги с волосатыми завитушками на обложке, но всё это, конечно, чушь — неизвестное мне издательство сработало превосходно и дай бог, чтобы так оно работало и дальше.
Но прежде чем написать вышесказанное, мне вдруг захотелось остановиться и подумать: а почему, собственно, они замечательные, эти стихи, чтó им удалось преодолеть, чтобы стать замечательными. Потому что следы этого преодоления местами заметны. Видно, какими они могли бы стать, эти стихи — и, к счастью, не стали. А стали почему-то совсем другими. Почему? Вообще, чтение этой книги пробуждает разные мысли и чувства помимо чувств и восприятий, обычно возникающих от чтения стихов, что — признаемся сразу — вещь не такая уж частая.
Самое для меня поразительное в стихах Шестакова — это их (само?)освобождение от системы поэтического языка, в которой они написаны и в которой в целом остаются — если бы они из нее уходили, это было бы понятнее. Уйти из этой «системы» довольно трудно (хотя, конечно, возможно), поскольку она объединяет множество противоречивых элементов и до какой-то очень дальней границы позволяет практически всё.
Этот, довольно массовый, поэтический язык возник в 80-х гг. прошлого века в результате соединения различных элементов позднесоветского «культурного» стихотворства (толстожурнального, но не только) на основе, условно говоря, «мандельштамовского поэтического синтаксиса», где синтаксис понимается не только и не столько как строение строки, сколько как способ порождения образов, генерируящая машинка для выбора и соединения слов. Что касается собственно синтаксиса, то этому языку пришлось много бороться внутри себя с синтактическими инерциями по Бродскому, (что удалось далеко не всем, особенно, не всем, социализованным в позднесоветской официальной поэзии, буквально больной Бродским — что можно наблюдать ну, хотя бы на Олесе Николаевой) и в очищенном от них виде язык этот стал «естественным стихотворческим языком» позднесоветской «образованной», т. е. вузовской молодежи, бравшейся за стихи. Это примерно как в 30-40 гг. XIX века пушкинский поэтический синтаксис стал «естественным языком стихотворства» и в результате Пушкин как автор с индивидуальным языком к этому времени и навсегда растворился, перестал узнаваться. Что-то подобное произошло и с Мандельштамом в 70-80 гг. ХХ века — он растворился. Впрочем, об этом я в свое время писал более подробно.
Всё это, конечно, совершенно не оценочно, а лишь попытка осознать литературно-исторические явления.
Только естественно, что большинство уже не таких молодых людей с высшим образованием, с семьей, с профессией, некоторые и с кандидатскими диссертациями, и версификационно гораздо более квалифицированные и более начитанные, чем средний советский „молодой поэт“ 80 гг., включая сюда, конечно, и большинство воспитанников сиротского дома на Тверском бульваре, просто-напросто не попадало ни в какие существовавшие в конце 80-х — начале 90-х гг. „литературные сообщества“: начинать там с нуля, с необходимой позиции „молодого поэта“ было для этих взрослых людей практически невозможно — психологически, да и по затратам времени. И особенно, если они жили „не в столицах“. Интернет — как только он возник и предоставил возможности „самоорганизации“ — оказался естественной площадкой, как бы „коридором“, по которому они двинулись мимо не то что закрытых для них, но чужих и неподходящих комнат. И там они встретились, и оказалось, что у них — в очень широком смысле — общий язык.
Таковы были „начала“ литературной биографии и Сергея Шестакова, образ Интернета как коридора — из его письма ко мне.
Я бы сказал, что в результате многолетнего естественного отбора выделилась группа наиболее талантливых людей, практикующих этот язык во всей широте его границ.
Чем же стихи Сергея Шестакова отличаются — не на мой взгляд, а на мое непосредственное ощущение от непосредственного и многократного (в общем, уже многолетнего) чтения этих стихов — от других, даже очень талантливых текстов того же синтаксиса? Ну, возьмем для примера — и только для примера! не для противопоставления, а для сравнения! — одного из его „общепризнанных лидеров“ (т. е. признанного самим сообществом, хорошо помнящим совместные начала) — и версификационно, безусловно, одаренного Александра Кабанова.
Сергей Шестаков (тоже очень рано и высоко оцененный этим сообществом) каким-то «неизвестным науке способом» преодолел генеративную машинку. Его словосоединения и ритмические фигуры производят на меня впечатление сейчас, непосредственно сейчас и самостоятельно порожденных. Даже если с внешней, поверхностной стороны они кажутся «такими же», как у других — известными «по методу» — метод тут оказывается второстепенной вещью: у поэзии, оказывается, нет никакого метода, что не совсем так, но само ложное ощущение „отсутствия метода“ дорогого стоит. Т. е. Шестаков не выходит за пределы определенного поэтического синтаксиса (я об этом уже сказал), но синтаксис этот перестает быть готовым, порождаемым по определенным алгоритмам. Становится „порождаемым сейчас“.
И это, с моей точки зрения, резко выводит Сергея Шестакова за пределы того сообщества, из которого он — формально-исторически — вышел. Даже в очень удачных стихах Кабанова я почти всегда чувствую эту генеративную машинку с ее щелканьем и дрожью, это автоматическое порождение образных и ритмических оборотов. В большинстве случаев это хорошие стихи, но их написало, в конечном итоге, «коллективное бессознательное», а не их автор. Разумеются, авторы таких стихов чувствуют это (но, конечно, не признаются — и не должны) и пытаются найти выход. Один из возможных выходов — это то, что в только что открытом в сети «Воздухе» Мария Галина, аннотируя книжку Кабанова, очень деликатно назвала «этической амбивалентностью» Я бы назвал это своего рода «гнидцой» — но эта „гнидца“ не личного, человеческого происхождения (с автором этой книжки я незнаком, вполне возможно, что он прекрасный человек) — а «литературной природы», она как бы «нужна», может быть, даже необходима: „гнидца“ эта (характерная не только для стихов Кабанова, но и для зрелого творчества многих стихотворцев „из коридора“), получается, один из немногих способов «индивидуализации» результатов работы (иногда блистательных) генеративной машинки. В целом, это известный, романтический, т. е. исторически-романтический выход из ситуации «общего языка»: попытка удара по нервам, т. е. перевод восприятия со слуха и глаз, т. е. с собственно поэтических воспринимающих органов, на нервы. С этим связано и появление элементов демонизма и брутализма литературного поведении (о чем упоминает и Галина; повторяю речь идет о проявлениях в текстах, а не в бытовом поведения, которое нас не касается), к сожалению, и сам в свою очередь быстро автоматизирующийся (что мы легко увидим на примере журнально-альманашной поэзии 30-40-х гг. XIX века).
У Шестакова ничего этого нет (и это при том, что он отваживается писать стихи о самых тяжелых и глубоких переживаниях собственной человеческой жизни): они почему-то не бьют по нервам, остаются в рамках поэтического восприятия. Думаю, этого не происходит потому, что ему этого просто не нужно: здесь не поэт слуга лампы, а лампа служит поэту.
Думаю, сегодня он единственный в своем роде — поэт, подчинившей себе «систему», из которой вышел и в которой при этом безопасно для себя остался.
Статья Александра Житенева «Михаил Еремин: поэтика словаря» — в целом очень толковая и интересная. Я бы, впрочем, начал ее непосредственно с поэтики Еремина, прямо со слов «Словарную» составляющую поэтики М. Еремина можно исследовать с различных позиций» — т. е. без преамбулы с многочисленными цитатами из многочисленных авторов, причем степень действительной соотносимости этих цитат с предметом, т. е. с ереминской поэтикой, очень трудно оценить — по недостаточному объему объяснений этой соотносимости и по несколько птичьему литературоведческому языку, наиболее выраженному именно в этой части статьи.
Лично на меня — ну, это действительно личное и ни для кого не обязательно, но, может быть, кому-нибудь интересно — производит несколько неприятное впечатление наименование писателей с одним инициалом, систематически проведенное в этой статье : А. Блок, О. Мандельштам, Вяч. Иванов и т. д. Некоторые из названных вполне в состоянии обойтись без инициалов, если написать Блок, то уж, наверно, никто не усумнится, о ком идет речь. Но если инициалы, то уж тогда — для классиков — оба, с отчеством. Для современников оба инициала тоже неплохи, но я бы не пожалел и полного имени: Михаил Еремин звучит хорошо, М. Ф. Еремин — деловито и с уважением, а М. Еремин на мой слух странно. Ну ладно, это всё мелочи. Хорошо, что о Еремине пишут и, в общем, сразу касаются сути — «поэтики словаря».
Возникает — точнее, возник сейчас у меня, по прочтении статьи Александра Житенева — вопрос, а не является ли оптимальным способом анализа стихов Еремина каталог словарных статей ВСЕХ значащих слов, в этих стихах использованных?
Элементы этого подхода есть в рассматриваемой статье. Не возникнет ли в сознании читателя, при последовательном проведении такой методы, некое совершенно ясное лирическое стихотворение? И будет ли оно лучше исходного или хуже? И будет это то же стихотворение или другое? Вот вопросы, представляющиеся мне теоретически волнующими.
Стоит подумать.
Я вообще в последнее время интересуюсь Ереминым и думаю о его стихах, так что очень рад выходу этой статьи.