Секундарное

Очень милая статья Анны Голубковой о моей книжке «Стихи и другие стихотворения» (М., 2011).

За положительные рецензии не благодарят (за отрицательные тем более) — или, по крайней мере, раньше не благодарили, в давние времена, когда книги дарили непременно (и ни в коем случае не обязательно!) уже надписанными, чтобы даримый не дай Бог не подумал, что ты хочешь сэкономить экземпляр, если он не дай Бог умрет, а на подаренные отвечали длинными подробными письмами — так что, верный ученик Э. Л. Линецкой, не благодарю, но был рад!

(Отдельно: Нина, спасибо!)

Не устарела и, похоже, никогда не устареет дискуссия

об изд-ве ЭКСМО и серии «Сталинист», потому что ложная постановка вопроса, уводящая от социокультурной сути вопроса, никогда не стареет. Потому что всегда нужна. И вот пожалуйста: ответвление от этой дискуссии в превосходном журнале «Лехаим» — в июльском, свежевыходящем номере:


Накануне лета наше читательско-издательское сообщество в очередной раз «качнуло». Художник Стас Жицкий заявил в соцсети, что не намерен читать новые романы Улицкой, Рубиной, Пелевина. «Возможно, моя поза, — пишет он, — по нынешним циничным временам выглядит нелепо, но я физически не могу наслаждаться литературами разной степени прекрасности, зная, что под той же издательской маркой выходят и другие книжонки». По Жицкому, «книжонки» — это профашистский и антисемитский набор, пропагандирующий массовое насилие над людьми. Хотя почему только по Жицкому? Разве Рейнхард Гейдрих ходит в друзьях у евреев, а у фашизма обнаружили оборотную сторону?! Почему же «топовые писатели», соседствующие с серией «Сталинист», столь вяло отреагировали на горячку «читательской единицы», переросшую в возмущенное коллективное письмо издательству «Эксмо»?

Мнениями на сей счет поделились Андрей Василевский, Борис Пастернак, Борис Куприянов, Евгений Попов. Дискутировать ни с кем из них не стану, а просто повторю комментарий, написанный мною в связи со всей этой историей в журнал Д. В. Кузьмина от 13.04.2011. Привожу — с некоторой редактурой и в расширенном виде — это суждение здесь, хотя, конечно, понимаю, что лето, у всех в голове только отпуск и Путин (Путин, потому что в голове всегда Путин), да и вообще можно считать, что в смысле русской прозы эон проигран. Но тем не менее, чтобы не упрекнуть себя потом, что я этого не высказал, когда мог:

Лично я полагаю, что конкретно Улицкая и вообще вся «шýбинская литература» и как таковая (т. е. издающаяся соответствующим отделом изд-ва ЭКСМО или концерна АСТ для «качественной» — «качественной», с их, разумеется, точки зрения — «литературы», которую я и называю «шýбинской» — по имени известного редактора, в значительной мере повлиявшего на формирование этого явления) и — в первую очередь, разумеется! — как обозначение социокультурного явления, выходящего, конечно, за рамки отдельно взятого концерна или за рамки обоих концернов, в сущности, — если мы стоим на том, что интересуемся «высокой культурой», ее сохранностью (т. е. передачей художественных языков прошлого в будущее), а я на этом стою — , гораздо вреднее и предосудительнее всех на свете сочинений сталинистов. Те только обслуживают и так уже существующих чурбанов, которых уже ничем не исправишь и которым уже ничем не поможешь. Эти — портят вкус, навевают ханжество, приучают к эрзацу и выдают массовую подделку литературы за литературу. Развращают примером «успеха» молодых писателей, причем из тех, что «поинтеллигентнее». Обращают их к техникам позднесоветской и постсоветской имитации культуры. Собственно, всё это уже до известной степени произошло. Т. е., кто совсем тупой, идет в «новые реалисты» (что предоставляет и полное идеологическое раздолье — от комунячества до лимоновщины и обратно), а кого родители на языки отдавали и книжку заставляли читать, берет себе за образец всю эту совдепскую убогость — «шýбинскую литературу».

Сказанное не обязательно означает, что каждый автор этого «сегмента» обязательно был с самого начала таков — но это путь, который угрожает всем, на него вставшим. В том числе и в результате изменения психологии и отношения к литературе, наглядно продемонстрированные в процитированном ответе Людмилы Улицкой, насчет того, что «ей бы не было где печататься». Всерьез интересующиеся могут проследить, хотя бы за эволюцией Михаила Шишкина от «Взятия Измаила», где имитация и …усвоение чужого текста… производится на таком мелком клеточном уровне, что даже уже перестает быть имитацией, через «Венерин волос», где вся фактура грубеет, куски «усвоенного» торчат друг из под друга и вся картина мира примитивизируется, до нынешнего романа, который представляет собой одну-единственную гигантскую клетку тривиальной, типично имитационной литературы — сентиментального трэша. Это очень поучительная история, на мой взгляд. Особенно если прочесть недавнее интервью Шишкина берлинской газете «Фрайтаг», где он произносит удивительные слова про русскую литературу, которая была долго отлучена от технических средств литературы западного модерна и теперь должна учиться с ними обращаться:


Leider ist die russische Literatur im Lauf des 20. Jahrhunderts ins Abseits geraten. Wenn man die Menschen in eine Art Käfig steckt, dann grenzen sie sich ab, dann entsteht eine Art Subkultur, eine eigene Sprache mit eigenen Witzen, dann interessieren sie sich nicht mehr dafür, was draußen passiert. Die Orientierung nach außen wurde jahrzehntelang unterbunden. Die russische Literatur hat über Jahrzehnte die ganze erzähltechnische Entwicklung der Morderne und der Weltliteratur verpasst. Das musste sie erst einmal aufarbeiten, nachholen, bevor sie wieder zu einer eigenständigen Entwicklung finden konnte. Nun aber ist es an der Zeit, selbst einen Schritt nach vorne zu tun…

К сожалению, в ХХ веке русская литература попала на обочину. Если запереть людей в своего рода клетку, то они от всего отгораживаются, потом возникает своего рода субкультура, собственный язык с собственными шутками, потом они (т. е. люди) перестают интересоваться тем, что происходит снаружи. Русская литература в течение нескольких десятилетий не воспринимала развитие повествовательных приемов, происходившее в культуре модерна и мировой литературе. Всё это она должна была сначала переработать, прежде чем обратиться к дальнейшему самостоятельному развитию. Но теперь настало время сделать первый шаг вперед.

Сначала я подумал: боже, что за тяжелый, невежественный, напыщенный бред? Как могла русская литература пропустить развитие повествовательных приемов модерна, если она их сама отчасти и изобрела (хоть «Петербург» Белого взять, но далеко не только)? И кто это сидел в клетке — Бродский, Аронзон, Вен. Ерофеев, Саша Соколов, Елена Шварц? Я лично ни в каких клетках не сидел и всё, что мне нужно было знать — знал. А если это ты сидел в клетке, то говори, пожалуйста, за себя, а не «за людей».

Но потом первое возмущение уступило место пониманию — Шишкин просто-напросто проговорился, выдал себя. Это советская литература сидела десятилетиями в заблеванных комнатах своих домов творчества, ничем всерьез не интересуясь, что происходит снаружи. Это о повествовательных приемах распутиных и беловых, трифоновых и граниных, прохановых и курчаткиных идет речь. Это от них происходит, да и производит себя писатель Шишкин, овладевший (!) повествовательными приемами модерна и собирающийся теперь сделать «первый шаг вперед». И именно поэтому он закономерно принадлежит к «шýбинской литературе» — имитационной литературе советского культурно-антропологического типа. Для меня ее не существует — да и не может существовать: кто позволил запереть себя в клетку (за пайку), тот уже никогда не будет свободным человеком, даже если ему клетку приоткроют.

Но дело совсем не в конкретных авторах, а в явлении. В памятную статью Ольги Мартыновой этот аспект «коммерческого интелигентского соцреализма» вошел только кратким упоминанием, но это и по генезису особая тема.

«Шýбинская литература» и фантомное мышление широких мыслящих масс, в данном случае насчет т. Сталина, в сущности две стороны одной и той же медали, точнее, монеты. Особенность этой монеты, что она имеет гораздо больше сторон, чем две, но все они так же неразделимы, как реверс и аверс в профанной геометрии. Если сказать коротко и попросту — туда относятся все жанры художественной самодеятельности позднесоветской интеллигенции и ее ближайших потомков — от КВНа и авторской песни до псевдонаучного научпопа и псевдоистории. Но и жалостливое повествование с моралью тоже и особенно. Это в принципе коммерчески беспроигрышно, потому что все происходит внутри совершенно определенной субкультуры, которая по различным историческим причинам чрезвычайно многочисленна и обладает врожденным комплексом культурной полноценности, заставляющим ее покупать книги. Но именно такие, обслуживающие ее понятия и уровень.

В июльском «Лехаиме» статья о Павле Зальцмане:

На сайте журнала «Лехаим» она еще не открыта, зато открылась на сайте «Букник». Мне кажется, она важная. Быть может, самое важное место — ее финал — выношу сюда в качестве анонса. Итак:

Олег Юрьев
Солдат несозванной армии
О стихах Павла Зальцмана
<...>
Есть один важный историко-культурный механизм, внутрь которого мы попадаем, наблюдая на хронологической развертке за поэзией Павла Зальцмана, за ее расцветом в поле притяжения обэриутской языковой парадигмы и за ее постепенным переходом — в отсутствии «подачи напряжения из вырабатывающего энергию центра» — в другую культурно-языковую общность.

В истории каждой литературы существуют, как известно, эпохи расцвета, «золотые века», когда создаются языки и тексты, определяющие эту литературу на десятилетия или даже столетия вперед. Во Франции, например, это время Расина, Мольера, Лафонтена и Буало, в Германии — веймарская классика, а в России — ясное дело — «пушкинское время», условно говоря, от Жуковского до Лермонтова. Поскольку в интенсивно развивающейся культуре такие эпохи время от времени повторяются, опровергая или парадоксально подтверждая предыдущие, то их, с опорой на исходную мифологию, приходится называть «серебряными», «бронзовыми» и не знаю еще какими веками, присваивая им таким образом ничем не заслуженное «понижение сортности» — десятые-двадцатые годы ХХ века во французской культуре ничуть не менее существенны, чем классицизм XVII-го, а русский «серебряный век» качественно не уступает «золотому» (количественно, «по выходу», его, вероятно, превосходя).

В центре каждой такой эпохи находится «группа гениев», состоящих в интенсивном дружеском, а иногда и не совсем дружеском общении. Но этого далеко не достаточно — гении, даже группами, встречаются во всякие времена. Необходима еще среда вокруг, перенимающая и транслирующая создаваемый «гениями» и/или доводящийся ими до совершенства язык — штабу необходима армия. Входящие в эту «окружающую среду» художники, особенно следующего «призыва» (т. е., проще говоря, младше по возрасту), освобождены от необходимости создавать язык (не собственный, авторский — от этого не освобожден никто, а общий), от необходимости вырабатывать критерии качества, и в этом синергетическом поле им удаются шедевры, которые бы в другое время и в другом окружении не удались.

Введенский, Заболоцкий, Хармс, Олейников были создающими напряжение гениями.

Геннадий Гор или Павел Зальцман были «ближайшим окружением» — не в личном, а в художественном смысле.

Всякое сослагательное наклонение в истории нелепо (особенно после превращения за последние два-три десятилетия спекуляций на тему «альтернативной истории» в верный признак тривиальной литературы и тривиального сознания), но здесь мы не можем не видеть, какого расцвета лишили русскую литературу исторические обстоятельства, как уже все было готово для этого расцвета в Ленинграде конца двадцатых — начала тридцатых годов.

И Павел Зальцман, солдат несозванной армии чинарей, с его десятками выдающихся стихов и как минимум одним близким к гениальности романом в ранце, принадлежал бы в конечном итоге к ее маршалам.

В Петербурге вышла книга

Елена Шварц. Перелетная птица (последние стихи). Изд-во «Пушкинский фонд», Спб., 2011

Продаваться будет не знаю где, но в Петербурге уж наверно в тех местах, где обычно продаются книги, заслуживающие этого наименования: само собой разумеется, в редакции журнала «Звезда»… ну, в «Борее», ну, в «Порядке слов»… Впрочем, если узнаю точнее, сообщу. Про Москву пока ничего не знаю. В сетевых магазинах ее пока нет, но появится, вероятно.

Конечно же, это очень важная книга!

И это, кажется, первая книга Лены, которая встанет на полку без ее дарственной надписи…

Но всё равно ощущается как ее подарок! И даже с невидимой надписью…

Но и передавшему ее Кириллу Козыреву, конечно, большое спасибо!

ДОПОЛНЕНИЕ: В Москве продается в магазине «Фаланстер» (см. комментарий Дарьи Суховей ниже)

Текущее чтение: Анатолий Гаврилов

Рассказы есть разные, но «Берлинская флейта» — несомненно, один из лучших текстов, написанных на русском языке.

P. S. Хотел дать ссылку на журнальную публикацию («Октябрь», 2, 2002), но похоже, что там немного общего с окончательным вариантом (если он окончательный). И тот текст очень хорош, но этот, пожалуй, значительно лучше.

Вилла Метцлер

Ходили сегодня на представление новой биографии Клейста (четвертой за последние два года). Дело происходило в исторической «Вилле Метцлер» на берегу Майна. Среди краеведов считается, что именно здесь жил В. А. Жуковский с семьей и что именно здесь гостил у него Гоголь. Краеведы убедили городскую управу и добрый банк ВТБ, в результате чего повешена была доска красоты неописуемой:


Но это еще что! Самая замечательная мемориальная доска, какую я видел, висит в городе Штутгарте на каком-то темно-сером бетоне с квадратными окнами, и на ней значится, что на месте этого бетона в свое время стояла гостиница, а в этой гостинице тогда-то и тогда-то произошла последняя встреча Артюра Рембо и Поля Верлена.

А нижеследующая фотография снята просто так и изображает летний вечер на Майне, как его с этого места могли бы видеть Вас. Андр. Жуковский и Ник. Вас. Гоголь, если, конечно, не обращать внимания на пылающий небоскреб:


Понимающим по-немецки (со слуха)

3-го июля с. г. в 14:05 по Гессенскому радио (HR-2) передают радиоспекталь по пьесе Ольги Мартыновой и Олега Юрьева «Петербургские близнецы». Слушать на волнах культурного канала Гессенского радио (HR-2) или в интернете. Подкаста, кажется, не предусматривается, но если будет, сообщу.

Это, между прочим, первое за тридцать лет наше с Ольгой Мартыновой совместное сочинение. Спектакль, на наш взгляд, удивительно удался.

Петербургские близнецы:
Иосиф Бродский и Леонид Аронзон — театр теней из истории ленинградской поэзии

Радиопьеса Ольги Мартыновой и Олега Юрьева

Переводы с русского Эльке Эрб, Марианны Фриш, Сильвии Лист, Александра Ницберга и Яна Вагнера
Постановка: Андреа Гетто
hr 2011

Действующие лица и исполнители:

Иосиф Бродский: Фабиан Хинрихс
Леонид Аронзон: Йенс Харцер
Молодой поэт: Рафаэль Стаховяк
Старший поэт: Хорст Мендрох
Судья: Корнелия Ниманн
Продавщиха книжного магазина/Анна Ахматова: Хилле Дарьес
Кофеварщица/Марина Цветаева: Марлен Дикхоф
Осип Мандельштам: Саша Натан
Борис Пастернак: Вольфганг Михаэль
Рита Аронзон: Биргитта Ассхойер

…В Петербурге тени поэтов блуждают в сырых переулках, в темных облаках, в позолоченном мельканье воды. Их можно встретить повсюду — тени великих поэтов. Ты заходишь в книжный магазин и знаешь, что они, когда еще были живы и были молодыми поэтами, вот как ты сейчас, заходили в этот же самый магазин к этой же самой продавщице, только всё тогда было гораздо интереснее: книги, которые хотелось прочесть, добыть было невозможно и эта продавщица могла извлечь из-под прилавка труднодоставаемый томик…

Радиоспектакль «Петербургские блинецы» рассказывает о воображаемом сродстве двух русских поэтов. Один, Леонид Аронзон, рано умер, и его поэзия ждала своих читателей десятилетиями, другой, Иосиф Бродский, стал знаменитостью еще при жизни и получил Нобелевскую премию по литературе…

(из анонса радиостанции)

По заявкам ветеранов: еще один рассказик из тех времен:

Третий образец, длинный рассказ «Вселение», выставлялся уже в этом журнале. Взыскующие окончательной полноты сведений о моей ранней прозе могут также обратиться к повести «Гонобобль и прочие, или В поисках утраченного бремени» (1982).

Олег Юрьев

ИЗ ДЕТСТВА ИЗИ

I

Гигантская мама, вздувшись, как парус, уносится-уносится по Жуковской. Я — приткнутый щекой к плечу — за нею лечу полулежа. Мягкою, мягкою осенью это было.

Желтая Жуковская. Синее-синее, плоское, как нигде, небо (в левом нижнем: рёберки — полувытекше, белые…)

Я смотрю вверх, вжимая краткошерстый пумюн в темно-синий берет. О, что за ветер несет нас к расходящимся каменным купам?! Желтая, желтая Жуковская…

2

— У ней муж — козел и по полатям семеро. — …Козлят…
Читать далее

В связи с некоторыми размышлениями

сюда помещается рассказ «Сафира и Чайкофский», написанный в 1984 г. Если кому очень интересно, действие происходит во Владимирском садике, в середине 60-х гг.

САФИРА И ЧАЙКОФСКИЙ

1. За решеткой сада, отступившей от него, непринадлежной, черною и странно, как бы вертикально сквозною, —— площадь и улицы были сумеречны, полутемны, хотя и в —— озаряющих лишь собственный свой источник и луч —— больших и малых свеченьях.

Все там бубнило, билось, дрожало, урчало, звякало, стукало, шипело — вполуголос — но не заходило сюда, в сад.
Читать далее