Летать летайте, но не увлекайтесь, пожалуйста

«Премия им. В. В. Розанова «Летающие собаки», «не возражает» против «перепечатки» (смешной термин применительно к Интернету) трех текстов о моих «Двух стихотворений» в «Новой Камере хранения».

А почему она должна и могла бы возражать? У нее что, есть письменный контракт с авторами об эсклюзивности использования их текстов? Написано это в регламенте? Очень сомневаюсь, иначе эти тексты не были бы напечатаны (в собственном смысле слова) в «Воздухе». Дмитрия Владимировича Кузьмина я спросил, кстати — прежде всего, чтобы не опередить. Если ошибаюсь масчет контракта и/или регламента, то пусть мне скажут — я извинюсь и попрошу разрешения, хотя оно уже как бы получено.

И еще раз в тысячный раз повторяю: «Новая Камра хранения» в своем основном разделе не издание, а что-то вроде … камеры хранения, т. е. банка данных. Каждый постоянный автор имеет собственную страницу, на которой размещает/собирает свои стихи и «секундарную литературу», т. е. тексты о них. Чтоб всё было вместе. А мы ему помогаем. Если кто-либо из авторов секундарных текстов возражает против такого размещения, то пусть сообщит — мы, конечно, немедленно снимем его произведение. Но это касается только авторов.

А «летающие собаки» после завершения конкурса и публикации его результатов тут ну правда, действительно совершенно не при чем. «Новый мир» или «Знамя» мы тоже не спрашиваем, когда берем у них материалы о наших авторах, исходя из вышеупомянутой неэксклюзивности журнальных публикаций.

Стихотворение Гургенова

нашел в журнале Кирилла Захарова

Видение

1.
Однажды в саду вечерней порой,
Промчавшейся быстрою стрелой,
Увидела я страшную тень перед собой,
Но, кажется, то был сторожевой.

2.
И к великому моему удивлению,
Предалась, было, новому размышлению,
Как снова была поражена ужасному видению,
И вновь я предстала перед новой тенью.

3.
– Кто ты? Зачем меня пугаешь?
На что сдалась я тебе?
И если ты несчастье в миру сеешь,
То призывать зачем меня к беде?

4.
Ведь я еще молода и энергична,
Не зная счастья в жизни сей земной,
Дай же пожить мне многие годы,
Чтоб стать скорей разумной, но не иной.

5.
– Нет, не так, – воскликнула белая тень, –
Свыше осуждена ты на тяжелое бремя.
Иди за мной – мне наскучило и лень
Выслушивать тебя столь долгое время.

6.
Вот этим закончилась жизнь молодая,
В великом мире людей;
Исчезла с лица земли, как небылая,
Не осуществив своих идей.

Константин Гургенов — тифлисский графоман начала ХХ века, чье стихотворение из книги 1907 г. («Стихотворения Константина Гургенова» (М.: Т-во скоропеч. А. А. Левенсон, 1907) вспомнил и воспоминанием неузнаваемо переработал (и тем превратил в собственное) в 1922 г. Илья Зданевич. Вот эта история подробно.

Поскольку запись не подзамочная, а только с закрытыми комментариями, позволю себе процитировать слова публикатора, с которыми согласен, только если он согласен с моим их пониманием:

Отсюда (позевываем, зева-аем), нет сомнений, в очередной раз выкарабкалось все обэриу, само того не ведая

«Отсюда» обериуты, конечно, в техническом, литературно-историческом смысле, как и отмечается, не «выкарабкивались». Но вот, думаю, сам механизм «высокого пародирования» символистского языка и символистского жизнестроительства у Хармса и Введенского очень наглядно иллюстрируется «бессознательным пародированием» модного в столицах стихотворчества (но, конечно, Фофанов, а то и Надсон поджимают) полубезумным (кажется) тифлисским графоманом. В этом смысле, как иллюстрация, пусть и непроизвольная, метода Гургенов имеет отношение к ОБЕРИУ. Так думаю я и так я понял процитированные выше слова Кирилла Захарова. Но не следует, как мне кажется, преувеличивать «лебядкинскую составляющую» в поэтиках, созданных умными, образованными, до известной степени (кроме, пожалуй, Хармса) циничными и в любом случае отдававшими себе отчет в том, что они делали (да и вообще во многих смыслах очень отчетливыми) людьми.

Павел Зальцман о встрече с Хармсом в первые дни войны

Илья Кукуй (ilja_kukuj) цитирует блокадный дневник Павла Зальцмана:


В один из первых дней <войны> я случайно встретился у Глебовой с Хармсом. Он был в бриджах, с толстой палкой. Они сидели вместе с женой, она была молода и недурна собой. Ещё не было <воздушных> тревог, но хорошо зная о судьбе Амстердама*, мы представляли себе всё, что было бы возможно. Он говорил, что ожидал и знал о дне начала войны и что условился с женой о том, что по известному его <2 сл. нрзб.> он должен выехать в Москву. Что-то изменило их планы, и он, не желая расставаться с ней, приехал в Ленинград. Уходя, он определил свои ожидания: это было то, что преследовало всех: «Мы будем уползать без ног, держась за горящие стены». Кто-то из нас, может быть, жена его, а может, и я, смеясь, заметил, что достаточно лишиться ног для того, чтоб было плохо ползти, хватаясь и за целые стены. Или сгореть с неоторванными ногами. Когда мы пожимали друг другу руки, он сказал: «Может быть, даст Бог, мы и увидимся».

————————————————
* Скорее всего, ошибка Зальцмана и речь идет о Роттердаме, подвергшемся массированной бомбардировке немцев 14 мая 1940 г.

Будем надеяться, что дневник Зальцмана когда-нибудь будет расшифрован и издан (см. по ссылке в комментариях объяснение Ильи Кукуя на этот счет). Пока же — очень хорошо, что эта запись введена в оборот. По очень многим причинам.

Все-таки коротко о Сосноре и премии

Ох, не до того мне, собственно говоря, но все-таки, коротко… Уж больно силен оказался взвыв умиления и энтузиазма по поводу присуждения Виктору Александровичу Сосноре премии «Поэт».

Самое необходимое:

нельзя не быть раду и даже счастливу через то известие, что кусок электрических денег (они еще электрические — или уже нанометрические?) существенно облегчит жизнь замечательному русскому поэту Виктору Александровичу Сосноре — жизнь, отмеченную великими удачами, но и великими несчастьями, в том числе и в самое последнее время.

Но вот вскрики и всхлипы насчет того что «достоен», «удостоен», «молодцы-жюри!», не говоря уже о покупке на голубом глазу самообозначений типа «общенациональная поэтическая премия», «главная поэтическая премия» и т. п., и так далее демонстрируют огорчительную бессознательность хороших людей, которым, видимо, можно впарить всё что угодно.

Премия «Поэт» имеет не больше силы высказывания о значении, значительности, значимости любого из своих лауреатов, чем какая-нибудь премия им. Г. Григорьева, хотя разница, конечно, существует — последняя является попыткой ленинградской литературной гопоты соорганизоваться вокруг своих облеванных знамен, а первая есть мероприятие по приданию себе важности группы престарелых советских журнальных функционеров либерального (по старинной советской классификации) направления. Конечно, формы у этого мероприятия сильно пристойнее и принять премию «Поэт» не бесчестье, но «чести» никакой она принести не может. Если, конечно, не считать, что чем больше денег, тем больше чести.

Вообще: никакая литературная премия в России (и за очень малыми и очень частными исключениями никакая литературная премия из известных мне за рубежом, включая сюда и совсем уж пародийную Нобелевскую, разумеется) не несет никакого содержательного высказывания, не может быть выдана «по заслугам», не может никого «удостоить» и т. д. В лучшем случае, какой-нибудь удачно выбранный лауреат может «удостоить», «приподнять» какую-либо сильно залопухавшуюся в последнее время премию, нуждающуюся в срочном приливе «символического капитала» — как это было в недавнем случае вручения Премии Андрея Белого С. Г. Стратановскому — премия несколько обновила таким образом свой инициальный миф, что она-де ведет свое происхождение из ленинградской неофициальной культуры 70-80 гг., хотя на самом деле она ведет свое происхождение из банкетно-фуршетной культуры 90-х гг.

Но премия «Поэт» не может даже «украситься» именем Сосноры, она все равно останется тем, чем является: «игрой в <назначаемые> классики» — игрой людей, в сущности очень литературно и идеологически ограниченных, живущих даже не в 80-х, а в 70-х годах. Кто нуждается в доказательствах, благоволит обратиться к недавней стенограмме дискуссии по поводу «дел премиальных», произошедшей в редакции журнала «Звезда». Если кто не видит в уровне — не дискуссии даже самой, там есть забавные и во многих смыслах интересные и показательные выступления (особенно рекомендую ядовитые вбросы Андрея Арьева и упорные «стою-и-не-могу-иначе» Елены Невзглядовой), а в уровне привезенной из Москвы на показ системы представлений, системы человеческих и литературных координат, положенных в основу всей этой затеи — ничего особенного, тому уже ничем не поможешь, пусть живет в этом мире и радуется, доказывать и убеждать не буду. А потом огорчается, когда какую-нибудь следующую премию «Поэт» присудят… ну не знаю… Андрею Дементьеву. Или Быкову. Или Драгомощенко, для неожиданности. Или Окуджаве посмертно. Или Тютькину, как бы выразился какой-нибудь сардонический провинциальный публицист.

Но подумайте сами, кто может:

если принимать всё это даже на крошечку всерьез, то что же тогда получается:

В. А. Соснора — «Поэт», как и… не будем называть имен… ну или хотя бы парочку назовем для порядка — как Олеся Николаева, разливающая Бродского в бутылки из-под лампадного масла, или Тимур Кибиров, некогда раздольный певец эстрадного центона, а сейчас переводчик с невидимого подстрочника какой-то душеспасительной чепухи, даже не смешной. Если воспринимать это всерьез, как высказывание, то это, пожалуй, будет даже звучать преднамеренным оскорблением Виктора Александровича Сосноры.

Если Соснора — Поэт, то никто больше не Поэт. Премию нужно было открыть, дать ему и закрыть. А если … — Поэт, то Соснора — не знаю кто, гонщик!

Если мы своими эйфорическими кивками признаем «право» премии «Поэт» вводить в «Пантеон», то мы создаем себе проблему с будущим вводом в «Пантеон» поэта Тютькина, которого несомненно туда введут. (Тютькин — это Х, подставьте себе сами самое страшное и стыдное с вашей точки зрения.)

Ведясь на восторги по поводу присуждения многих чужих денег «достойному», мы ведемся на признание права этих людей судить и присуждать. А такого права лично я не признаю ни за ленинградско-московской гопотой, ни за московско-ленинградским «порядочными людьми«.

А за Соснору, конечно же, очень рад! И был бы рад, если бы он выиграл в «Спортлото». Или нашел на улице.

Это всё, разумеется, с моей личной точки зрения. Но никакой другой точки зрения у меня нет и иметь я ее не собираюсь. Убеждать, повторюсь, никого не буду, впрочем, этим я и вообще никогда не занимаюсь — я только высказываю свое личное мнение. Если оно будет кому-то полезно при формировании, уточнении, пересмотре собственного суждения — буду очень рад. Нет — меня это не огорчает. Но дискуссий никаких вести не буду, заранее предупреждаю.

Шинельное сукно позора

Кажется, сколько я себя помню, «гениальный Норштейн» (неоспоримо — гениальный в смысле ежика, ну и вообще) не может закончить мультфильм по «Шинели». «Позор, позор! — говорилось тогда с придыханием и с некоторым даже фонетически необъяснимым подшипливанием. — Советская власть не дает великому художнику снять его лебединую песнь!»

Короче говоря, десять лет при Советской власти не мог закончить — свободы не было! Двадцать лет без Советской власти закончить не может — денег нет!

А когда предлагают ему денег собрать, пугается на всю голову и просит лучше покупать его книжечки, что дело само по себе, несомненно, хорошее, но «завершения «Шинели»», несомненно, нисколько не приблизит.

Господа хорошие, отстали бы вы от гениального Норштейна, ей-богу, стыдно же. Требовать от гениального Норштейна, чтобы он закончил «Шинель» — это все равно, что требовать от гениального Васильева, чтобы он поставил спектакль, а от гениального Соколова, чтобы он написал роман (или опубликовал один из 128 написанных).

А «Позор!» можно и так покричать. Выйти на балкон и крикнуть «Позор!» И все поймут, какой вы благородный человек самых что ни на есть прогрессивных воззрений.

Отвечать не надо. Если кто призадумается, хорошо. А спорить не буду — своих забот полно.

Читая ленту подписки

Петр I: «Флаг белый, поперек этого имеется синий Андреевский крест, коим Россию окрестил он»

Иосиф Бродский: «По сей день я полагаю, что страна только выиграла бы, имей она символом нации не двуглавую подлую имперскую птицу или полумасонский серп и молот, а флаг русского флота — наш славный, поистине прекрасный Андреевский флаг: косой синий крест на девственно белом фоне».

полностью (кроме заглавия) взята запись kabibonokka (за что благодарю).

__________________

Правильно понимал Иосиф Бродский (и это правильное понимание было одной из необходимых составляющих его величия): только Россия Петра — наша вечная родина, Россия Петра — то, что должно быть построено (не восстановлено, потому что в полностью проявленном виде ее никогда не существовало, а хотя бы на четверть или на треть только два раза — при самом Петре и, может быть, при Екатерине Великой).

Позволю себе напомнить отрывок из давней записи, приятно (для меня) пересекающийся с вышепроцитированным:

…я вообще люблю всё про Петра Великого, кроме, разумеется, прямой и злобной клеветы на него, на гения и полубога, на зиждителя, которому мы обязаны всем — и Петербургом, и Кантемиром (не кончись так печально Прутский поход, не было бы у нас сатир Кантемира), и Пушкиным (надо же уметь так негритят покупать!) — ну, да и всем. Всё, чего он касался, в конечном итоге превращалось в поэзию. Иногда через несколько поколений. Единственная Россия, которая имеет смысл, — это Россия Петра. А не московское царство и не советское псарство.

Может быть, это связано с обстоятельством, так прекрасно в свое время сформулированным Тептелкиным-Пумпянским в «Классической традиции»:

В начале 1760-х гг. появляется уже московская поэзия и московская ода. Ее <...> можно отличить от петербургской: исчезает подавляющее сознание чудесных судеб России — типично петербургское отношение к Петру — звон могущественных ямбов.

Ну и, конечно, Бродский прав: не двуглавый орел, которого прежде надо было делить с трухлявыми австрияками, а теперь с полинялыми албанцами; и, конечно же, не погнутая свастика серп-и-молота; андреевский флаг? Проблемы герба это не решает, но андреевский флаг как государственный? Поэтическая идея. «Чудовищно, как броненосец в доке, Россия отдыхает тяжело…» Пожалуй, я мог бы к ней привыкнуть, хотя и против бесика, собственно, ничего не имею.

Есть такое замечательное сообщество для друзей XVIII века —

[info]18century_ru
— я его тихонько читаю.

Вот там сегодня [info]lev_usyskin опубликовал перевод голландского стихотворения, написанного Elisabeth Koolaart и прочитанного впервые в 1717 в день посещения Петром Первым дома поэтессы (вернее, ее мужа, конечно), прочитанного проф. Аммануэлем Вагемансом на пленарном заседании II Конгресса петровских городов.

ВЕЛИКОМУ ГОСУДАРЮ ЦАРЮ И ВЕЛИКОМУ КНЯЗЮ ПЕТРУ АЛЕКСЕЕВИЧУ, ИМПЕРАТОРУ ВСЕРОССИЙСКОМУ, И ПРОЧАЯ, И ПРОЧАЯ, И ПРОЧАЯ

Героев воспевать привыкшая давно,
На флейте иль на цитре — все равно,
Их возносить туда, где солнце лишь одно, -
Забудь героев.

Оставь Ахилла, как ни славен он;
Не пой о Цезаре, не нужен Сципион,
И царь Ликург, что людям дал закон,
Их жизнь устроив.

Атланта славь, что держит на плечах
Весь Север! Россов царь — у мира на устах.
Вождь христиан, о в скольких же краях
Свой стяг он поднял!

Сия награда с бою им взята;
Из волн понтийских вышла слава та,
Когда у турок, ненавидящих Христа,
Азов он отнял.

и т. д.

(пер. В. К. Ронин)

Перевод поначалу очень хороший, потом заметно устает, но все равно произведение замечательное.

Заодно поздравляю с 300-летиям взятия русскими войсками крепости Выборг, построенной шведскими колонизаторами на территории Новгородской Водской пятины:

«15 июня. Адмирал Граф Апраксин … имел торжественный вход в Выборгскую крепость где встретили два Коменданта Аминов и Стренстраль с Штаб-офицерами и бургомистр с купечеством и поднесли на серебренном блюде ключи крепости. При входе со всей крепости производилась троекратная пушечная пальба и когда Адмирал поровнялся против гаубтвахты, то Его Царское Величество будучи полковником Преображенского полка стоял в строю и отдал честь ружьем… Генерал-Адмирал приказал Штандарт Царского Величества поставить на ланг Герман и от всех ворот снять Шведские гербы львы и поставить гербы Царского Величества орлы» (Летопись Выборгской крепости).

примерно оттуда же.

Свершилось!

Не могу удержаться, ничего прекраснее мне в последнее время не подворачивалось. Via miriam_feyga:

Украинская парфюмерная компания Bezstuzhev & Donskoy изготавливающая эксклюзивные ароматы, сделала прорыв в мире ароматов, а именно создала драже для ароматизации кала у человека.

Теперь человеку не нужно будет стесняться спецефического запаха кала при дефекации, а так же эти драже помогут заменить неприятный запах при выпускание кишечных газов наружу, наполняя при этом воздух приятным ароматом.

Драже основанны на специально разработанной молекуле аромодексикал, эта молекула работает по принципу маленького спонжа, который распространяет запах при соприкосновении с продуктами бактериального метаболизма которые скопились в кишечнике.

В результате можно говорить о новом типе аромата, скорее активном, нежели пассивном.

Продолжим, однако:
Читать далее

Ссылка на

претензии Ивана Ахметьева и наши с ним и не только с ним объяснения по поводу моей статьи «О лирической настоятельности советского авангарда».

Это мне самому для памяти, но, быть может, кому-нибудь вся дискуссия покажется небезынтересной и/или окажется полезной.

Бывают мысли, вызывающие острое сожаление,

что не сам их подумал.

Вот как эта:

Нужно, наконецъ, сказать объ этомъ честно и во всеуслышанiе. Исторiя литературы — не все, и хронологiя — не все. Шекспира и Байрона слѣдуетъ воспринимать какъ не слишкомъ удачливыхъ подражателей Пушкина. Особенно это относится къ Шекспиру: изъ одной-единственной пушкинской драмы онъ сдѣлалъ два театральныхъ жанра, обильно сдобривъ ужастями для того, чтобъ пронять толстокожаго англосаксонскаго зрителя. Ошибка же Байрона заключается въ томъ, что онъ подражалъ не самымъ удачнымъ пушкинскимъ вещамъ.

Мысль принадлежит philtrius. Квадратики — это яти, philtrius пишет по старой орфографии.