Если уж действительно выбирать из предлагаемых нашему вниманию Цветика, Незнайки и мадмуазель Самоцветик, то сомнений никаких не будет: лучшие стихи из трех перечисленных — у Незнайки. Лучшие, потому что только они — стихи.

Поэт Цветик — явный советский стихотворец, гражданственный поэт в рамках дозволенного и оплаченного, излагатель мыслиев и чувствий. Тяжелое тщеславное нудло с наклонностью к склоке и доносу.

Поэтесса Самоцветик — искренняя девушка в очечках и с чистой и ранимой душой. Может и дать под шампанское с грильяжем, но только главному редактору чего-нибудь или завотделом культуры обкома ВЛКСМ.

Незнайка — из них единственный, кто слышит музыку.

<от небольшого трактата о «неразменном рубле», год назад сочиненного по-немецки, а теперь приобретшего дополнительную актуальность и осуществляемого в русской версии>

злобный Карла Черномаркс

У графа Толстого Льва Николаевича была жена — правильно, Толстая Софья Андреевна, графиня, всякий знает.

У Толстого Алексея Константиновича, графа, — обратно Софья Андреевна.

А вот у Алексея Николаевича Толстого (граф он был или не граф, Толстой или не Толстой — дело темное, касаться его сейчас не будем) было четыре жены. Вторая по счету называлась Софья Исааковна Дымшиц-Толстая.

Может, Исаак — это по-русски Андрей?

Нет, Исаак — это по-русски Леонид, если судить по тому обстоятельству, что Борис Леонидович Пастернак «приблизительно до 1920 г.», как учит нас «Википедия», именовался Борисом Исааковичем.

Благодаря ценному «попутному» сообщению поэта Игоря Караулова, в который раз напомнившему о верлибробесии североамериканских да и прочих западных коллег, в который уже раз задумался об этом интересном феномене и наконец-то придумал телегу, которую буду, вероятно, толкать, когда и сам окажусь в кукурузных краях. Поскольку, помимо восьминедельного семинарского курса, обязуюсь прочитать и публичную лекцию.

Итак, следовало бы рассмотреть попытки насаждения верлибра в русском стихотворном хозяйстве в понятиях постыло-бездарной и нагло-шантажистской теории Эдварда Саида, не к ночи будь помянута зверюга, об «ориентализме» и «колониализме». Т. е. перенести упор на попытки Запада представить конкретно-историческую фазу собственного развития как универсальную, собственное историческое время как единственно-возможное.

Интересно, не удалось ли бы мне таким образом пробудить в передовой американской интеллигенции жгучих мук совести, сравнимых с угрызениями насчет обертывания индейцев чумными одеялами, крестовых походов (кроме как в Прибалтике) и апартеида (кроме как в Прибалтике)? Что могло бы, конечно, привести к интересному эффекту: ориентальные верлибристы, попадая в страну святых чудес, воспринимались бы там не как прогрессивные и передовые индивидуумы, несущие в свои отсталые востоки новейшие достижения науки и техники, но как своего рода компрадорская интеллигенция и засланные казачки на службе неоколониализма. То есть не как Лумумбы долее, но как некие Чомбе.

За скоро уже сорок лет занятий литературой я часто встречал хороших поэтов, которым искренне не нравились хорошие стихи — и даже очень часто!

Но ни разу — ни разу! — я не встречал хорошего поэта, которому бы искренне нравились плохие стихи.

Сказанное касается, конечно, только стихотворцев — среди известных мне литературных критиков и/или «деятелей» люди, которым искренне нравились именно плохие стихи и искренне не нравились именно хорошие, составляли чрезвычайно заметную часть, чтобы не сказать, большинство (не сказать, п. ч. я их, конечно, не обсчитывал и не собираюсь). Впрочем, это касается не только стихов.

Священная пародия и царская харизма при дворе Петра Великого, М., НЛО, 2008. Соч. Эрнеста Зицера.

Вполне добротное, на мой вполне любительский взгляд, историческое сочинение. Автор, если я правильно понял, молодой историк из США, сын советских выходцев, не потерявший языка и, до какой-то степени, культурного контекста. Где-то когда-то я заметил, что почти все дети капитана Гранта являются по совместительству и детьми лейтенанта Шмидта. Здесь, я думаю, исключение из этого правила, т. е. именно это «почти».

Ничего сенсационного, но все вполне складно, живо и последовательно, Впрочем, я вообще люблю всё про Петра Великого, кроме, разумеется, прямой и злобной клеветы на него, на гения и полубога, на зиждителя, которому мы обязаны всем — и Петербургом, и Кантемиром (не кончись так печально Прутский поход, не было бы у нас сатир Кантемира), и Пушкиным (надо же уметь так негритят покупать!) — ну, да и всем. Всё, чего он касался, в конечном итоге превращалось в поэзию. Иногда через несколько поколений. Единственная Россия, которая имеет смысл, — это Россия Петра. А не московское царство и не советское псарство.

В книге Зицера сжато, хотя и без чрезмерной сухости, описываются ритуалы и мифы («потехи» и «потешные заведения») внутреннего петровского круга, ставшие после переезда двора в Петербург внешними, открытыми, цивилизационно-образующими. Это ценное наблюдение, сущностное.

Есть и много другого чрезвычайно интересного. Например, история с орденом Иуды, к стыду моему глубокому, прошедшая мимо меня стороной. Узнал о ней только из этой книжки (уже, значит, не зря покупал).

Первым кавалером Иудина ордена должен был стать гетман Мазепа. Орден и учреждался в надежде, что Мазепу удастся поймать. Судя по всему, награждение должно было предшествовать торжественной казни. Увы, старая лиса улизнула в адские норы.

Вот этот замечательный орден:

Единственное, что меня очень огорчает и в этой книжке, и во всех изданиях «Нового литературного обозрения», так это повальной и обвальной эпидемией распространившаяся манера экономить пробел между инициалами имени и отчества: «Ф.Ю. Ромодановский»! С чего вдруг, с каких щей? Противно, смотреть не могу! И дело даже не в «Книге редактора и корректора», вполне осмысленным образом устанавливающей написание «Ф. Ю. Ромодановский». Есть же здравый смысл: точка обозначает сокращение некоторого количества букв. Если бы писалось ФедорЮрьевич Ромодановский, то еще можно было бы понять… Какая-то за этим стоит бессмысленная, ненужная, жалкая убогость. То ли с какого-то западного ГОСТа содрали, не подумав, то ли просто так, по малограмотности… Но распространилось это ужасно. Вчера получил факс по каким-то мелким театральным делам из Российского авторского общества — и там тоже самое: О.А. Юрьев. Не О.А. я Юрьев, а О. А.!

Ну да ладно, Эрнест Зицер в этом, конечно, не виноват.

Вдруг обнаружил в собственном, только что написанном и отправленном письме выражение:

…в стремительно скобареющем издательском ландшафте…

Мог бы, разумеется, написать и в «литературно-издательском ландшафте», всё так и есть, к сожалению, но дело сейчас не в том.

Какие же прекрасные — емкие и звучные — слова и обороты забрезжили из рутинного делового письма: «оскобарение», «скобарею — скобареешь — скобареем», «совсем оскобаревший N», «стремительно скобареющий NN» и даже «постепенно оскобаревающий NNN».

В детстве я часто слышал в уличном обиходе слово «скобарь» — так ленинградское просторечие по традиции (полу- , а иногда даже и целиком) презрительно именовало «пскопских», т. е. уроженцев Псковской области. Ко времени моего детства слово «скобарь» и прилагательное от него — «скобарский» — использовались в подавляющем большинстве случаев в чисто переносном смысле, обозначая всё, с точки зрения «коренного» (т. е. до некоторой степени укорененного) ленинградского жителя, малокультурное, грубое-хамское и туповатое.

Лет тридцать не слышал я этого: «ну, настоящий скобарь!», и сейчас не слышал, когда недавно был в Петербурге — но вот же, выскочило вдруг и в ближайшее время никуда уже явно не денется: будет плодоносить. Так что возможных читателей этого журнала прошу иметь в виду: против жителей и уроженцев Псковской области я ничего не имею (скорее наоборот), вводимые понятия (оскобарение и пр.) основываются исключительно на переносных значениях.

…глянцевое оскобарение литературы… …комсомольско-скобарская мафия… …стремительное оскобарение советской интеллигенции… и т. д. и т. п.

Пока закачиваются фотографии (долгая история, их много), несколько случайных записей:

* * *

В кондитерской «Метрополь» на Садовой: Пирожное слоеное с капустой — 28 руб.

Зато на Московском проспекте обнаруживается кафе «Норд — Метрополь», торжество редундантности.

* * *

В БДТ б. им. Горького вывешен на вахте красочный плакат насчет гражданской обороны во всех ее проявлениях. В разделе «Наводнения» рекомендуется в случае соответствующего бедствия перевести скот на возвышенное место.

С подозрением оглянулись на Фонтанку.

* * *

В правилах пользования Павловским парком сообщается, что воспрещено кормить белок мучным и сладким, а также выгуливать собак всех пород. Впрочем, на этот счет есть фотографии.

* * *

Улицы (в центре, конечно) состоят почти сплошь из светящихся скелетов зданий — подсветка. В той жизни таким было только Адмиралтейство, им кончались темные проспекты, и я даже писал об этом стихи («Скелет светящийся Адмиралтейства…»), а теперь повсюду эти веселые скелеты.

Вообще город стал веселый. Легкий — будто сейчас полетит. На воздушной подушке. Главное — он стал светлый. Ночью светящийся, днем — светлый. Никогда этого не было, ни при каких строях. Это, конечно, благодаря тому, что дома сознательно и последовательно красят в светлые тона, но, кажется, не только в этом дело — какой-то новый легкий свет изнутри. Как будто он собирается жить, и лететь, и светиться.

Я бы сказал: из города Бродского он становится — почти уже стал! — городом Аронзона. Какое-то новое счастье ему открывается. «Как будто бы кто-то уходит отсюда и кто-то заходит сюда» — еще раз, но в обратных направлениях.

Тьфу-тьфу-тьфу.

Прошу прощения у всех, с кем не смог встретиться или созвониться — не от недостатка желания, а по ограниченности времени, количеству привезенной с собой работы и наличию некоторых деловых дел.

Из картин Иерусалима пока только две, зато любимые:

1. Сравнительно недавно (но уже тоже годы как) открытое продолжение Стены Храма. я туда впервые, как ни странно, завернул, а там очень хорошо — прохладно и тенисто:

2. Просто иерусалимский брандмауер:

За это время кое-что важное случилось, и я прошу прощения у тех читателей этого журнала, которые получают новостную информацию исключительно из него. С некоторым запозданием, но сообщаю, что

1. «Зенит» выиграл Кубок УЕФА!!!

Должен заметить, что неведомый поэт, сочинивший в 80 гг. прошлого века стишок, распевавшийся на стадионе им. С. М. Кирова:

Будет гол, будет два,
Будет Кубок УЕФА!

почище Нострадамуса оказался — даже ведь счет угадал!!!

А неведомая девушка, нацарапавшая на парте в аудитории Финансово-экономического института им. Н. А. Вознесенского:

Я хочу иметь ребенка
От Володи Казачонка!

свое желание, по всей видимости, многократно выполнила. Или подруг пригласила! — — —>

Дети Казачонка, внуки Бурчалкина, правнуки Левина-Когана «сделали это!», как выражаются на российском телевидении. Но о телевидении позже, а пока что новость № 2, пусть никто не скажет, что из-за меня вы о ней не узнали:

2. Русские выиграли чемпионат мира по хоккею, ура.

Как-то я был очень растроган. Последний раз я любил хоккей, когда Мальцев объезжал на одном коньке чехо-словаков, будто попавших в замедленную съемку: их круглые лица разгорались злобными и глупыми пятнами. А круглое лицо Мальцева разгоралось пятнами умными и добрыми. Или когда Якушев обнимал рукой с отдаленной в ней клюшкой весь, кажется, каток — от борта до борта; шведы шли в объятье, но проваливались в пустоту и падали, мелькая жовто-блакитными подштанниками. Или когда, конечно, Харламов… Ладно, хватит ли у меня талантов описать, что и как делал Харламов?.. Харламов в принципе неописуем.

Потом все стало как-то нудновато, по-тихоновски.

С этого чемпионата я видел только отрывки, но отрывки были веселые.

3. Сам не видел, но кажется, Лева Рубинштейн выиграл конкурс Евровидения, слава России!
Вернувшись во Франкфурт, я специально нашел его пение — вполне мог выиграть.

Вот, статья, до некоторой степени подытоживающая историю ленинградского журнала «Сумерки» — как мне уже приходилось по разным поводам замечать, с моей точки зрения, лучшего петроградско-ленинградско-петербургского литературного журнала со времен «Русского современника» Корнея Чуковского. Статья, кажется, вполне основательная и познавательная, с естественным, хотя и несколько огорчительным упором на вторую половину существования «Сумерек», когда к редакции присоединился автор статьи. Огорчительным для меня — поскольку я ближе наблюдал этот журнал и его создателей в первые годы существования «Сумерек» (и за некоторое время до начала издания).

Я не могу, конечно, сказать, что мне в «Сумерках» всё нравилось и нравится — все без исключения линии интересов его издателей, все без исключения линии выбора авторов, без кого-то или чего-то я бы вполне обошелся, но это, конечно, неважно — главное, что «общее поле» необыкновенно точно отразило то, что издателями необыкновенно точно и удачно названо было «традиционной петербургской (я бы сейчас скорее сказал: «ленинградско-петербургской») культурой» и что, кажется, по ходу 90 гг. вполне добровольно — то ли по слабости своей, то ли по брезгливости — уступило место тому, что есть сейчас (и чего я пока касаться не буду), и просто-напросто исчезло как система людей и отношений — и как возможность! Пока исчезло. Поскольку я убежден, что если у петербургской (а значит и всей русской) литературы есть будущее, то оно здесь — в «традиционной ленинградско-петербургской культуре», вычлененной и изолированной из дамского вышивания крестиком на фоне решетки Летнего сада, из комсомольского хамства старой и новой литературной братвы и из полуграмотного полуавангардизма.

В принципе, следовало бы факсимильно переиздать все шестнадцать номеров «Сумерек» — в «Литпамятниках».