Статья об истории д. Рыжково в Обском Прииртышье.

В 1803 г. из волости Яланка Ямбургского (ныне город Кингиссеп) уезда в Западную Сибирь была выслана группа эстонских и финских крестьян за восстание против барона фон Унгрен Штенберга.

Речь идет, как я понимаю, о баронах фон Унгернах. Забавно, что через сто с лишним лет за сосланными крестьянами своего рода на восток переместился и «черный барон». Интересно, добирался он со своими казачками до деревни Рыжково? Сюжет, конечно, но, в целом, малоинтересный сюжет — чистая безвкусица 90-х гг., золотого века мистических истеричек и исторических мистеричек.

Меня насмешила другая фраза из этой статьи:

Первые поселенцы были этнически неоднородны: Алкенс, Вигрис, Вилюмс – латыши, Малштейн – немцы,а Юрьевы, Ивановы и Кузьмины – эстонцы. Но по документам чиновников все они числились «ингерманланцы» — по наименованию местности, из которой прибыли.

Естественно, они числились «ингерманландцами», но прежде всего они числились, конечно, лютеранами — в Российской империи люди обозначались по вероисповеданию, а не по «этнической принадлежности» (что свидетельствует об устарелости картины мира, положенной в основу самопонимания этой империи; что, в конце концов, и привело ее к катастрофе — как и Австро-Венгрию и по сходным причинам).

Но это скорее отступление, а действительно (для меня) забавная вещь — насчет «эстонцев-Юрьевых».

Как известно будущим специалистам по жизни и творчеству вашего корреспондента, дед его по отцу, Юлий Абрамович Юрьев (псевдоним, говорят, выбран в одесском подполье году в 18-м или 19-м и оставлен, по тогдашней моде «профессиональных революционеров», в качестве гражданской фамилии) был в тридцать восьмом, что ли, году, осýжден тройкой в качестве эстонского шпиона. Я его лично видел один раз в жизни (отец с матерью были давно в разводе) — шаркающей по темному коридору фигурой в обвисшей полосатой пижаме; светящийся в коммунальной полутьме огромный белый шар мелкопрозрачной шевелюры. Но история о его эстонском шпионстве передавалась со следующим обоснованием: Юрьев — это Тарту, Тарту — это в Эстонии; значит — эстонский шпион.

А оказывается, Юрьевы вообще эстонцы, подумала тройка, вероятно, отбывавшая свои каторжные срока в Омском Прииртышье.

февральском номере журнала «Октябрь» обсуждение вечной статьи Ольги Мартыновой.

Не стану обсуждать, кто что сказал: читайте сами, если кому интересно.

Хочу заметить только одно. Среди прочих «обсуждающих» перечислен Вадим Левенталь, по моим наблюдениям, буратино на подхвате у Топорова. Приглашать такого рода персонажей пообсуждать эту тематику — это все равно, что приглашать бледную спирохету на конгресс по проблемам сифилиса. Естественно, она придет и расскажет, что твердые шанкры есть идеал стремлений. Они бы еще Топорова с Данилкиным и прочих пригласили «пообсуждать». Это еще более жирные спирохеты. Или даже уже шанкры.

Иногда кажется, ничто уже не может удивить в этой «литературной жизни», но всякий раз что-нибудь удивляет по новой. Но уже слабо. С каждым разом все слабее.

1. Названная в заголовке записи статья Валерия Шубинского, помимо прочих своих качеств, практически полезна для вдумчивого читателя, что очень редко случается со статьями о литературе и литературной жизни. Большинство сочинений на эту тему (включая сюда и мои собственные) являются наблюдениями и размышлениями в чистом виде, представляющими тот или иной умственный интерес, но не имеющими никакого практического смысла.

Валерий Игоревич пишет (это важное утверждение содержалось уже в предварительных заметках к этой статье, выставленных в журнале автора): «…главное: надо забыть, что он говорил. Содержательную часть его реплик надо вывести за скобки. С хамом нельзя ни солидаризоваться, ни спорить…»

Мудрость и гигиенический смысл этого совета, мне кажется, не до конца оценены. Мне он помог почти сразу же — пример для наглядности:

Некоторое время назад где-то я прочитал, что один из предметов статьи Шубинского (не единственный, думаю, но, несомненно, главный) вдруг разразился панегириком в адрес харьковско-американского писателя Милославского (подозреваю, даже знаю, почему). Перед моим умственным взором уже встала эта чрезвычайно забавная «картинка с выставки», но — стоп! — сказал я себе. Вспомни: «…главное: надо забыть, что он говорил. Содержательную часть его реплик надо вывести за скобки. С хамом нельзя ни солидаризоваться, ни спорить…» Никакое — ни положительное, ни отрицательное отношение Топорова и подобных ему к кому бы то ни было и к чему бы то ни было не может являться поводом или доводом для тебя, если ты хочешь жить в более или менее человеческом мире. Любитель Милославского, обрадовавшийся похвале — проиграл. Нелюбитель Милославского, возмутившийся или пожелавший использовать эту «медвежью похвалу» как аргумент — проиграл тоже. Речь идет о том, что должны быть границы, и эти границы ты проводишь — для себя! — сам.

Таково, к примеру, практическое наполнение совета Шубинского. Я — благодарен за него.

2. И второе. Это никак не полемика с Валерием Игоревичем, но я должен все же отметить, что никаких «пактов о ненападении» лично я ни с кем никогда не заключал. И в восьмидесятые годы говорил все, что думаю о ком угодно, а как предоставилась возможность делать это печатно — в ленинградких перестроечных газетах для начала — то и печатно. И об упомянутом Драгомощенко, и о неупомянутом Кривулине, да и о ком угодно. С моей точки зрения, Советская власть — это как раз что-то типа Топорова и обращение с ней должно было быть соответствующее — «содержательную часть вывести за скобки», кто начал учитывать ее существование, тот попался. Не знаю как кто, а лично я совершенно точно отказывался учитывать «общего врага». В этом, с моей точки зрения, и состоит единственный экзистенциальный выигрыш, который можно было получить (а можно было и не получить) из ситуации неофициальной культуры 70-80-х гг.: исчезновение Советской власти (а в экстраполяции на неизвестное тогда будущее — любого другого большинства, пытающегося предписывать тебе, что хорошо, а что плохо)— хотя бы на уровнях, связанных с литературой и культурой. Как же может быть «общим врагом» то, чего нет?

Я не оспариваю слов Валерия Шубинского, может быть, такой «пакт о ненападении» и существовал. Я просто хочу подчеркнуть, что я в нем не участвовал.

Про 90-е гг. я вообще ничего не могу сказать, в 90-х гг. я практически не участвовал в российской литературной жизни, только (в первой половине этого десятилетия) иногда высказывал свои мнения и суждения по разным поводам на волнах «Радио Свобода», предоставившего мне в лице С. С. Юрьенена полнейшую свободу слова, характерную для того странного времени, а сейчас абсолютно непредставимую. Думаю, что если в эти годы и существовало какое-то продолжение описываемого «пакта о ненападении», то я и под ним не подписывался — говорил свое нелицеприятное мнение, что не означает «неприятное» или «отрицательное», как полагают в последнее время многие люди, как правило, плохо чувствующие и знающие русский язык, а без учета отношений и пристрастий, т. е. беспристрастное. Я не сожалею ни об одном из высказанных мною суждений, хотя, быть может, с некоторыми из них и сам бы сейчас не вполне согласился.

Вообще, я сожалею только о двух эпизодах моей литературной биографии. Т. е. несомненно, я гораздо чаще был неправ и поступал вызывающим сожаление образом, но только два эпизода постоянно всплывают в памяти и причиняют неудовольствие.

Первый: в начале нулевых годов в Екатеринбурге в театре «Театрон» артист по фамилии Ушатинский поставил мою пьесу «Мириам» — и не только без моего разрешения, но и приписав к ней, ничтоже сумняшеся, еще один акт, полный самой пошлой водевильной глупости. Я узнал об этом вскоре после премьеры, но, поколебавшись, не стал закрывать спектакль — как всегда, было жалко артистов, театр, они-де работали… Я до сих пор очень сожалею, что не закрыл тогда же.

И второй: по ходу организации премии «Национальный бестселлер» устроители обратились ко мне с предложением стать номинатором. Я, конечно, понимал, что не следует ходить в собрание нечестивых, но подумал, что нехорошо отказаться от возможности сделать хорошее какому-нибудь замечательному писателю, которого, кроме меня, может быть, никто и не вспомнит… — и был в течение двух первых сезонов «номинатором». Слава Б-гу, хотя бы денег я никаких из этой клоаки не получал. Я признаю: это была ошибка. Я знал, кто затеял эту премию с дебильным названием — и должен был сразу отказаться.

Ну, вот. Пожалуй, это пока всё, что пришло мне в голову по поводу важной, содержательной и в первую голову практически полезной статьи В. И. Шубинского.

реабилитации понятия «постмодернизм», предпринятой Владиславом Кулаковым

Простите, Влад, что не комментарием, а здесь — мне захотелось сохранить эти несколько слов у себя в журнале. Может быть, пригодятся когда-нибудь.

Мы как-то уже говорили с Вами об этом — мне кажется, Вы умножаете без нужды количество значений слова «постмодернизм», которых существует и так несчетное множество. И тем как бы умножаете путаницу, в которой все же никто не заинтересован. Наоборот, мне кажется, сейчас как никогда необходима ясность членений — кто где, кто что и кто кто.

Когда-то я поставил эпиграфом к своей повести «Гонобобль и прочие» несколько препарированную цитату из Главмещанина: «…чтобы объединиться, мы… должны решительно размежеваться».

Так вот, я полагаю, что значительное количество наших нынешних неприятностей происходит от того, что естественный процесс размежевания был остановлен и даже направлен в обратную сторону «перестройкой» и всеобщей неразберихой первой половины 90-х гг.

Но вернемся к «постмодернизму».

Назвать можно все что угодно всем чем угодно, но для этого нужно, чтобы большинство, или, по меньшей мере, существенное количество разумных людей с этим согласилось. В данном случае это чрезвычайно маловероятно. Я, по крайней мере, не соглашусь, если считать меня разумным человеком.

И с чем я, конечно, ни в коем случае не соглашусь — как если не изобретатель, то по крайней мере один из ранних и усердных употребителей понятия «новый или второй модерн» — с тем, что это может быть синонимом «постмодернизма» (или наоборот).

В том смысле, какой я в это вкладываю, второй модерн — это еще одна попытка осуществить исторически недоосуществленное на новом антропологическом материале — т. е. на нашем. Просто-напросто вследствие уничтожения тем или иным способом носителей культуры «первого модерна».

Это соответствует и реальному цивилизационному уровню советского общества 60-70 гг. — ни в коем случае нельзя сказать про него, что в нем был изжит или изживался какой-то «модерн», понимаемый и как состояние общества и культуры, и как его отражение в искусствах — в нем, наоборот, по мере сил и очемь отрывочно, изживался «второй 19 век», каким была (и до самого конца, который, к сожалению, еще не наступил) осталась советская культура.

В этом же, собственно, и смысл советской культурной революции 30-х гг. — в восстановлении «домодерна».

Получается вполне логично, не правда ли? — после» второго XIX в.» наступает (наступает, наступает и все еще наступает и, конечно, не может окончательно наступить) «второй модерн».

Некрасов был совершенно прав, говоря о том, что постмодерн — это не литературное направление, а состояние человека и культуры. Но этого состояния и в конце 80 гг. не было и быть не могло, тут он, с моей точки зрения, ошибался, если я правильно понял смысл высказывания по приведенной цитате.

Мне кажется, Вы ищете понятие, способное на теоретическом, а не на литературно-историческом уровне объединить различные направления неофициальной культуры.

Мне кажется:

а) «постмодернизм» для этого совершено не годится
и
б) мы еще недоразмежевались и в этом смысле. Т. е. сначала следовало бы осознать и назвать, чем и как отличаются — по сути, по культурному смыслу, по природе, по происхождению — такие явления неофициальной культуры 50-60 — 70-80 гг., как, например, «лианозовская школа» и «круг Бродского» (или Аронзон как отдельное явление) — называю сходу, просто для примера. Все эти явления были искусственно, силой социально-политических обстоятельств поставлены в сходное положение по отношению к господствующей культуре, но они, с моей точки зрения, имеют много принципиальных генеративных и социокультурных различий. Только после подробного изучения этих различий можно начинать искать объединяющие надуровни — таково мое глубокое убеждение.

Много лет подряд, с детства начиная и вплоть до самого конца той печальной исторической эпохи, когда эта песня день-деньской звучала по радио, у меня была своего рода постоянная слуховая аберрация — мне всё казалось, что я слышу из радио:

И Ленин такой молодой,
И юный Колчак впереди!

И как же я сначала удивлялся, и не верил ушам своим, и умом своим детским, а после юношеским, а в конце концов мужским и взрослым понимал, что это невозможно, и пытался даже более подходящую фамилию подобрать — Гайдар? Чубайс? (шучу-шучу, Чубайс был скромный доцент в соседнем Инженерно-экономическом институте и занимался скромным распилом хозтем совместно с некоторыми особо хваткими личностями из нашего, Финансово-экономического института).

Но ничего не помогало: каждый раз, как из радиоточки на кухне неслось: «И Ленин такой молодой…» и я напрягал всю отпущенную мне внимательность, следующей строчкой неизбежнои однозначно слышалось: «…И юный Колчак впереди!»

А сейчас? Сыграли бы мне сейчас такую песню — «И Ленин такой молодой, И юный Колчак впереди!» — так я бы даже и внимания не обратил. Ну Ленин, ну Колчак, ну и что? Нам, татарам, одна хрен, что водка, что пулемет — лишь бы с ног шибало. Не говоря уже за «подносить — относить».

Это мы посмотрели первую часть телесериала «Исаев», если кто не догадался.

некоторых обзорных статей в некоторых журналах заставило меня вспомнить о старинном и прекрасном анекдоте, который любил рассказывать мой покойный дедушка.

Дедушка знал наизусть практически весь конферанс 30-х гг. («один дурак — это конферансье, а много дураков… — это конференция!»), бесчисленные куплеты и редкие анекдоты того времени. Подозреваю, что серия анекдотов о том, как Рабинович вступал в партию, относится к самому началу 30-х, если не к концу 20-х гг. Этот Рабинович прочим анекдотическим Рабиновичам, как мы их знаем и любим, даже не однофамилец. Это дерзкий, слободской, слегка приблатненный Рабинович, довольно-таки воинственный и отважный. Но в партию по каким-то своим деловым соображениям вступает. Процедура приема протекает не без затруднений, что провоцирует его на неожиданные дерзости вроде «у каждого своя компания!» в ответ на законное возмущение приемной комиссии по тому поводу, что он-де хочет вступать в партию, а сам не знает, кто такие Маркс и Энгельс. — А вы Соньку Кривую знаете? А вы Моню Ценципера знаете? А Абрашу Скокаря? Вот видите — у каждого своя компания!»

Но вернемся к нашим печальным баранам, хотя и предыдущий анекдот мог бы быть отлично применен к литературным отношениям.

В анекдоте, о котором я вспомнил, на приемной комиссии спрашивают:

— Скажите, Рабинович, вы «Правду» читаете?

— Ну конечно, читаю!

— А сколько читаете, много?

— А сколько оторву, столько и читаю!*

* Надеюсь, эта замечательная шутка понятна и посетителям, выросшим после гигиенической революции 70-80 гг., украсившей прохожих в крупных советских городах ожерельями из рулонов туалетной бумаге на шпагате. Кажется, двадцать штук в одни руки выдавали.

да просто выставить их на швейцарский референдум!

Ну, коллайдер-то у них, у швейцарских присяжных товарищей, прямо под носом или, я бы даже сказал, у них прямо в носу — вполне могут с присущим им здравым смыслом задуматься, а надо ли им, чтобы через ихние сыроварни пролетали с нечеловеческим ускорением посторонние электроны. У них, небось, в сыре дырки меряные и лишних, небось, не надо.

Проблема же Охтинской башни — совершенно та же самая, что и швейцарских минаретов: спрашивается мнение населения о культурной семантике населяемого им ландшафта. Чего оно, население, то есть хочет, чтобы у него торчало и где, а чего и где не хочет. Поскольку население Присяжного Товарищества является единственным народом в мире, на практике осуществляющим свое право суверена, а также доказанным образом сохраняющим едва ли не максимально возможную в наше время независимость от воздействия средств массовой информации и принятых в «образованном классе» «мнений» (в свою очередь манипулированных средствами массовой информации и различными политическими спекулянтами), то можно перепоручить швейцарцам решение и насчет башни Газпрома, тем более, что собрать кворум для референдума в Петербурге все равно не удастся, насколько я знаю своих паппенгеймеров.

Да и вообще: это бы стало, как мне кажется, если не лучшим, то единственно реальным выходом из нерешаемых ситуаций —

выносить все проблемы человечества и его отдельных частей на швейцарский референдум.

Ну, приплачивать им, конечно маненечко, не станут же они за так чужими делами заботиться. Был бы у них еще один промысел нацьональный, наряду с банковским делом, шоколодом, часами и сыром.

По-моему, я хорошо придумал и практически даже предложил способ постепенного спасения человечества.

Небольшой, чисто символический процент с будущих швейцарских гонораров «за референдумы» меня бы, как изобретателя, вполне устроил.

Некоторое время назад я долго думал и никак не мог решить: что из явлений 70-80 гг. оказало большее воздействие на современное русское стихотворчество — подпольная ленинградская и сибирская рок-музыка, в своей текстовой части создавшая ясные и применимые для самого распоследнего пэтэушника алгоритмы порождения ничего не выражающей выразительности и ничего не означающей значительности, или же отдел поэзии журнала “Иностранная литература”?

И постепенно пришел к выводу, что, пожалуй, всё же отдел поэзии журнала «Иностранная литература». Буратины научились сами вытесывать себе новых Буратин.

Но после некоторых наблюдений последнего времени вопрос этот встал предо мною снова — в несколько измененном виде:

…отдел поэзии журнала «Иностранная литература» — или Синодальный перевод Библии, пошедший в конце семидесятых — начале восьмидесятых годов в широкие молодежные массы, не знавшие, естественно, что перевод этот, в отличие от церковнославянского, крайне неудачен с литературной точки зрения (покойная Эльга Львовна Линецкая, печально сверкая глазами, говорила: «При переводах библейских цитат мы, к сожалению, обязаны пользоваться Синодальным переводом») и отнесшиеся к нему совершенно некритически, что породило целый жанр богодухновенных верлибров с определениями, массово перебравшимися за спину определяемых?

…По зрелом размышлении все же продолжаю думать, что отдел поэзии журнала «Иностранная литература».

Н. Е. Горбаневская обратила мое внимание на вот такой мемуар. Постоянные читатели этого журнала знают, что только что я просмотрел почти полную подшивку журнала «Синтаксис» — и вот сразу снова: консервная банка с воздухом постпрекрасной эпохи. Шипит, пузырится воздушек, выдуваясь из щели, темный, ревнивый…

Что же касается мемуара, то я, кажется, из него когда-то читал несколько отрывков, но полностью, если это полностью — только сейчас. Мерзость, по-моему. Такая харьковская (попрошу жителей Харькова и выходцев, а особенно издателя прекрасного альманаха не оскорбляться — я употребляю это слово метафорически, как некоторые употребляют слова «петербургский» или «ленинградский», а некоторые — и я в том числе — слово «московский») , дворовая, приблатненная мерзость. И характерно, что обоим харьковским подростковым обожателям взрослой шпаны, обоим воспитанникам уголовной мифологии, и все на свете приблатненными мстятся — и люди, и отношения. Скачущий, хамский — хотя, в отличие от лимоновской простоты, не худшей, но и не лучшей, чем воровство, не без некоторой видоплясовской художественности — язычок. Не случайно одобрительное киванье на воплощение природного советского скотства — на Топорова. Социально близкие, видать. И слыхать. Но это внутреннее. Наружно стиль больше похож на политическую публицистику Алексея Цветкова, которому, правда, тоже вполне зернисто достается в качестве писателя Х — но ненависть мемуариста, судя по всему, не избирательная, а именно что какая-то приблатненная: ко всем. И к основному предмету, естественно, в первую очередь (см. ниже). В сущности, перед нами воспоминания о пахане — как он не стал настоящим паханом (для мемуариста). Недодал, недооблагодетельствовал — но и не наказывал строго. Недостойным, непонтовым перепало больше, хоть Довлатова возьми. Или того же неблагодарного писателя Х…

Есть наблюдения, конечно, верные — насчет, например, ненависти, окружавшей Бродского. Но этой же ненавистью продиктованы и сами эти страницы, ее описанием, так сказать, прикрывающиеся. Впрочем, с другой стороны, это и не наблюдение даже — это просто жизненный опыт с харьковской улицы. Такое просто понимание жизни. А самим по себе наблюдениям и воспоминаниям не очень-то веришь, потому что очевидно неверны, небескорыстны, бесхитростно ненавистнически характеристики других, более простых случаев и людей: можно как угодно относиться к персоне и позиции Довлатова, но бездарным писателем он не был и уж конечно, ничего иронического в его поощрении Бродским не было тоже — это сказано, просто чтобы расквитаться за что-то свое; можно как угодно относиться к тому же Алексею Цветкову, но его «новые» стихи не являются пережевыванием и повторением старых, это всего лишь примитивное ругательство — просто чтобы сказать обидное, что всегда говорится в таких случаях (когда люди начинают писать после большого перерыва) — на самом деле Цветков пишет советскую размышлительно-поучительную лирику 70-80 гг., типа Винокурова какого-нибудь с добавкой советского стихотворного фельетона того же времени, типа Евтушенко-Рождественского. Это вполне наивное стихописание просто укрывается (для шокируемых такими вещами вполне наивных людей, которых, как оказалось, более чем изобильно) за отсутствием знаков препинания и заглавных букв. Ничего общего с «языковой поэзией», несомненно относившейся ко «второму модерну», к которой Цветков пришел в начале 80 гг. и которую бросил по причинам, о которых можно было бы делать предположения, но мы больше не будем — в сущности, это уже не так важно, это вышло за границы того, что мы считаем литературой.

Но вот автору мемуара, для которого это, как кажется, все еще важно, разбираться явно не хочется — хочется разобраться.

Ну, и прочие его, как бы оригинальные суждения образованы по большей части чисто механически по принципу переворачивания тривиального: вот, все говорят, что Бродский ах как замечательно декламировал стихи, а мы скажем наоборот: декламировал плохо, лучше читать глазами. Ну что, каково? И повествователь как будто торжествующе оглядывается… В сущности, такое механически перевернутое суждение наследует всю тривиальность источника, не сохраняя небольшого зерна истины, которое содержится почти во всяком «общем мнении».

Это все, конечно, не означает, что я борюсь за мифологическую статуэтку И. А. Бродского ценой в одну Полухину. Напротив, его сложная история и сложная личность продолжают требовать здравого взгляда, независимого как от бета-павианов, продолжающих вылизывать у покойника, так и от гамма-экземпляров, норовящих покусать его за мертвые плечи. Но для этого, конечно, следует взглянуть на судьбу, личность и стихи его взглядом бескорыстным и благодарным — да, благодарным, потому что, конечно, его есть за что благодарить. По ту сторону персонального облагодетельствования, необлагодетельствования и недооблагодетельствания.

Иногда я благодарю судьбу, что не был знаком с Бродским, а он со мной. Вполне возможно, что иначе я бы не имел права, да и не захотел бы сказать вышесказанное.

Нужно ли подчеркивать, что никогда в жизни не сталкивался с г-ном Милославским и ничего против него не имею? Кажется, нужно.

Досталась по наследству от усопшей славистики Франкфуртского университета почти полная подшивка журнала «Синтаксис». С 1-го по 33-й номер (всего их было 37, кажется), с несколькими пропущенными книжками.

Счастливая мысль: начал просматривать с заду на перёд — с 33-го по 1-й.

В результате возникает много интересных наблюдений. Например: видно, как от номера к номеру неуклонно улучшается качество прозы Игоря Померанцева.

Надеюсь, скоро иссякнет Кибиров. Как тогда, в конце 80-х, я не смог дочитать ни одного из его стихотворений до конца, так сейчас не сумел дочитать ни одного… до начала. Шучу-шучу, снова до конца, конечно.

Жду не дождусь, когда же кончатся перестроечные гастролеры с бесконечными разбирательствами кто за кого и против кого голосовал и журнал, не отвлекаясь на все эти пустяки, сможет наконец-то посвятить себя основной проблеме русской литературы: взаимоотношениям между Андреем Синявским и Абрамом Терцом. Шучу-шучу опять: между Андреем Донатовичем и Владимиром Емельяновичем.

Сейчас где-то в райне 22-го. Вершина творчества Л. М. Гиршовича — «Чародеи со скрипками». Публикуя году в 1990-м отрывок в газете «Вечерний Ленинград», я, конечно, перепутал и озаглавил: «Виртуозы со скрипками». Но я уже извинялся.