Из немецкой литературной жизни

Сегодня объявлено, что роман Ольги Мартыновой «Sogar Papageien überleben uns» включен в длинный список немецкой литературной премии Deutscher Buchpreis (т. е.» Немецкая Книжная премия»), на сегодняшний день самой важной литературной премии немецкоязычного пространства.

Двадцать книг длинного списка выбраны из 148 книг (и предоставленных издательствами рукописей выходящих книг) 2010 года.

Короткий список — в начале сентября. Лауреат объявляется во время Франкфуртской книжной ярмарки, т. е. в октябре.

К англистам среди нас

Правда ли, что во времена Даниэля Дефо «художественная литература», т. е. вымысел в книжной форме был запрещен в Англии законом, поскольку-де ложь и обман? Поэтому приходилось оформлять в качестве подлинных дневников и воспоминаний.

Это телегу протолкала на лекции половина знаменитого семейства Ассманн, когда наш сын еще был филологом и учился в Констанцском университете. Соврала?

Читающим по-немецки

В сегодняшней NZZ большое эссе Ольги Мартыновой «Борщ, щи и Бродский» — не о русско-украинских отношениях, конечно (которых и нет — в виду абсолютной недоопределенности их субъектов), но о смехотворности и самопародийности их современного (да, собственно, и не только современного) отражения на культурно-политической плоскости.

Зная о болезненности темы для некоторых людей, напоминаю читателям этого журнала, что здесь у меня не форум — я даю ссылки не для организации дискуссии, а для фиксации текстов и как материал для собственных размышлений читателей, если кто из них к собственным размышлениям склонен и способен. Так что, пожалуйста, вскриков, стонов, укоров и сообщений о том, что Петр Иванович Бобчинский придерживается другого мнения, не оставляйте — придерживается и очень хорошо, пусть придерживается, его личное дело.

Все это приходится, к сожалению, время от времени говорить, потому что встречаются люди, которые никак не понимают самого простого русского языка — им говоришь «хватит, довольно, этот разговор мне наскучил», а они, очевидно, из практики общежитского ловеласа, полагают, что это означает «давай дальше». В таких случаях (совсем недавно был один, почему я на этом отдельно останавливаюсь) я тру не читая. Действительно не читая.

А статья, на мой вкус, замечательная — очень смешная и точная.

О ЗВЕЗДКАХ

О звездках — о жужелах еле живых,
О плачущих крыльями в черных коробках,
Облитых мерцаньем ночных ежевик —
Оттекшим, померкнувшим; или же в их
Осевшим подблескивать крыльях коротких, —

О тех облаках, да — об их животе,
О розово-синем и желтом сысподу,
О мраке крученом в его пустоте,
О тьме, где вращаются тени не те,
О свете, сбегающем в гулкую воду, —

О свете другом, из другого угла
О черно-зеленом, как лавр или падуб,
Оттуда идущем, где полая мгла,
Оттуда, где голая полночь кругла,
Откуда ни света, ни мрака не надо б, —

О небе другом на другой стороне,
О серо-сухом, как ежовая шерстка,
О полой луне, да — о полой луне,
О полуиссохшей, о той, где на дне
Огонь наддвоённый глядит из наперстка. —

VIII, 2010

По ходу чтения: Павел Зальцман, «Щенки»

Я вообще человек не завистливый, а если и завидую иногда, то только себе самому. К сожалению, очень изредка.

Но сейчас — несомненно завидую: вероятно, не больше десятка людей (думаю, это еще очень щедро оценено) имели до сих пор возможность прочитать роман Павла Зальцмана «Щенки» — и «я из тех, кто выбирает сети» (Илья, спасибо!). Роман гениальный — и по прозе, и по образу (пред)(по)революционной России, по сравнению с которым вся интеллигентская и полуинтеллигентская умышленность, пущенная «молодой советской литературой» на разухабистое живописание ужасов и стихий, вся эта «Россия, кровью умытая», вся пильняковщина и даже — боюсь сказать — бабелевщина просто-напросто меркнут. В буквальном смысле меркнут — в ровном и ясном свете безумия, поразившего целый мир. Не только людей, но и животных, не только животных, но и прочую природу: воду, небо, землю.

Я писал уже о Павле Зальцмане, в связи с его стихами, и давал ссылку на посвященный ему сайт. Повторю стихотворение, соименное роману:

Щенки

Последний свет зари потух.
Шумит тростник. Зажглась звезда.
Ползет змея. Журчит вода.
Проходит ночь. Запел петух.

Ветер треплет красный флаг.
Птицы прыгают в ветвях.
Тихо выросли сады
Из тумана, из воды.

Камни бросились стремглав
Через листья, через травы
И исчезли, миновав
Рвы, овраги и канавы.

Я им кричу, глотая воду.
Они летят за красный мыс.
Я утомился, я присяду,
Я весь поник, мой хвост повис.

В песке растаяла вода.
Трава в воде. Скользит змея.
Синеет дождь. Горит земля.
Передвигаются суда.

1936 г.

Повторяю также ссылку на отрывок из романа «Шенки».

Чего я пока никак не понимаю, так это того, что роман начинается в Сибири (в Забайкалье, уточняется на сайте по дневнику Филонова), да это ощущается и по пейзажу, и похоже, что на исходе времен большого голода, т. е. тогда примерно, когда роман был начат сочинением (1932), А продолжается, вместе со всем своим животным и человеческим персоналом, где-то в Молдавии и то ли во время Первой мировой войны, то ли даже, может быть, в революцию пятого года. А может, и во время гражданской войны. Разумеется (если я от волнения ничего особо существенного не упустил), это скорее всего результат неоконченности романа, но, пожалуй, я готов с этиом даже смириться как с особым повествовательным образом, смысл для которого еще надо будет придумать. Впрочем, мне осталось еще около трети объема.

Читающим по-немецки

Колонка 41 — в противоположность обещанному не о Твардовском, а об Эмманюэле Бове, в связи с выходом по-немецки его новеллы «Un Raskolnikoff».

Интересующихся в высшей степени примечательной фигурой Бобовникова-Бова и его сочинениями обращаю в первую очередь к исключительному по своему литературному качеству (хотя, к сожалению, и требующему если не редактуры, то внимательного «свежего глаза» — прости, Сережа, у меня не было ни сил, ни времени этим заниматься, я прочел по быстрому и для дела; но при случае стоило бы это сделать, просто на уровне технической редактуры) переводу Авророй Гальего и Сергеем Юрьененом романа «Мои друзья», который годами и гомеопатическими порциями печатается в журнале «Новый берег», но может быть и куплен в качестве книжки-по-вызову (так бы я перевел выражение «book on demand» — по аналогии с «девочкой по вызову») в издательстве Сергея Юрьенена.

Есть еще русская страница, посвященная этому недостаточно известному в России… впрочем, о чем я. Короче, есть страница.

* * *

загород черный светом зарос
в форме наклонно-ходящих полос
ростом с нас

пригород белый тенью прирос
как на желéзе подтек купорос
просто снясь

подгород желтый прахом подрос
как от надпоротых папирос
ростом с нас

город незримый в воздухе рос
весь наплоенье невидимых роз
просто снясь

VIII, 2010

75 лет Сергею Вольфу

Нашему дорогому другу и большому русскому поэту Сергею Евгеньевичу Вольфу исполнилось бы сегодня 75 лет. Если бы он не умер пять лет назад. Когда мы были несколько лет назад в Петербурге, нужно было сходить на четыре кладбища, все в разных концах города — и к Сереже мы не успели, перенесли на следующий раз. Если Б-г даст этот следующий раз, то меньше, чем шестью кладбищами, похоже, обойтись не получится. И их все прибывает…

Вот что — если кто в свое время не прочел — я писал о нем: одно в связи с выходом его второй и последней книжки стихов «Розовощекий павлин», а другое в связи с его смертью.

Ну, и одно его стихотворение, из великих — из самых яростных и тихих, из самых безумных и правильных:

* * *

Под небом — неспокойно.
Вогнут мост.
Снег бьет плашмя четырнадцатый день.
Как мышь промерзла койка.
Стынет воск -
Твердь без огня отбрасывает тень.
Ни медный царь,
Ни медный самовар
Не снимут с сердца оловянный стук,
Любая тварь
Унюхает угар -
Желток яйца, хомяк, цветок, паук.
Что с форточкой творится -
Не пойму:
То есть стекло — то кануло в метель.
Яйцу ль вариться?
Печени, уму?
Задраить дверь? Или сорвать с петель?
Какой макет
Гуляет по столу!
Куда курятник делся и дворец?
А где Макбет?
А карлик где в углу?
И что над ними учинил творец?
Я глаз твоих не слышу,
Сдавлен вздох,
Как опознать присутствие твое?
Швыряет ветер
Крышу о порог,
Промерзшее скорежилось белье.
Змея с конем -
Родня, а не враги.
Спасут они? В болотах ли сгноят?
Погожим днем
Сличим мы их шаги
И разглядим вранья синхронный ряд.
Касайся кожей
Ягоды болот,
Не находя ни капли под рукой,
На пыль похожий,
Дождь кисейный льет,
А волосы подернулись мукой.
В пустом гнездовье нашем
Смерзся мох,
А между нами — полоса воды,
А сверху машет,
Улыбаясь, Бог,
И зеркальце нам дарит из слюды.

Пфальцское небо

Это мы до конца августа переселились в виноградники, уже известные постоянным читателям этого журнала. Вот сюда примерно:

Словом больше

Обноблеть

Например:
— Совсем покупатели обноблели! — жаловалась продавщица бутика. — Сил моих больше нету!

Или:
— Ноблеют, понимаешь, на глазах, сукины дети.

Стихотворение:

Ноблеют,
Но — блеют.