Один раз, в начале 80-х гг., в Малом зале был ее концерт. Помню, по залу возбужденно бегал музыковед Абрам Юсфин и страстно шептал всем знакомым (а знакомыми были все): «Поймите, этого больше никогда не будет! Это первый и единственный раз!»
Замечательная музыка, люблю с тех пор.
Но выше музыки ценю брезгливый жест отстранения, в котором она провела всю свою жизнь.
Может, знает кто: какого цвета итальянский паспорт?
(В Яндексе пытался найти, но не нашел)
Мадагаскарская моль пьет слезы спящих птиц.
Гениально снят: ракурсы, рамки, тени, азиатские лица… — как в немом кино, что, собственно, и понятно — Протазанов. Красота неописуемая, особенно на лице у девочки, «играющей» (в кавычках, потому что играть она, конечно, ничего не может) Гюльджан. Оно все время меняет объемность — от совершенно плоского к совершенно шарообразному.
Звуковой ряд — какой-то отдельный: этнический бурлеск, перемешанный с провинциальным драмтеатром. Песни чудные поет Свердлин (и вообще подтверждающий тезис о тюркско-хазарском происхождении евреев — он там самый наиприродный азиат). Все разговаривают с каким-либо акцентом, и необязательно узбекским. Прекрасно кричит ишак.
Содержательный план — еще в каком-то месте, совсем уже в отдалении. Точнее говоря, его там просто почти нету. Похоже на то, что этот фильм — первая жертва политкорректности: всё в тексте повести (а все мы ее, конечно, знаем практически наизусть, поскольку она является, наряду с ИиП и «БСШ», третьей частью инженерского Священного Писания), хоть до какой-то степени связанное с мусульманством и возможное к юмористическому истолкованию, просто-напросто изъято. Начиная с того, что у Насреддина отнят титул «Ходжи». Нигде ни разу не упоминается. Самый же характерный пример — знаменитая сцена с ишаком, который в фильме изучает не богословие, а просто грамоту. В жертву принесен даже пуант про «кто из нас лучше знал богословие» — сцена кончается слегка туповато: «Кто-нибудь из нас обязательно умрет — или я, или ишак, или эмир».
Самое любопытное, что вся эта абсолютная несмесимость вроде как уже ничего и не портит. Фильм все равно кажется прекрасным.
Может быть, это уже просто следствие возраста. Не моего, как можно подумать, а возраста фильма. Как почти все старые полотна кажутся хорошими (а от большинства из них современников тошнило), как почти все старые здания представляются прекрасными (а большая часть из них современников возмущала), так, похоже, и с фильмами.
Интересно, что на литературу это, кажется, не распространяется. Хотя… я сталкиваюсь время от времени с людьми, которым все стихи 18-го века искренне кажутся замечательными. Но это скорее происходит от другого: многим кажется, что негладкость или странность языка (и то, и другое, естественно, по сравнению с 19 в.) являются самоценным эстетическим качеством.
строфа (в саду)
сладкой слизью пахнет дым
кладкой глиняной захоложенный
не в упад и невподым
сада клиньями загороженный
а липы дрожат как осины
их накосо сдуты меха
цвéта измерзшейся глины
и изотлевшего мха
антистрофа (в лесу)
горькой гнилью пахнет дым
между голых стволов перевернутый
в неупад и в неподым
доннерветтером передернутый
а сосны ложатся как ели
ужé засыпáть им пора
на гладкой холодной постели
из старого серебра
эпод (в небе)
пресной пылью кружит дым
дрожащий над сизою чащей
кислой прелью виснет дым
просыпанный в воздух бренчащий
льдом золотым-голубым
над лесом и садом летящий
XII, 2006
Угостили модной сигареткой «Американский дух». Модна она среди культурных дам, напуганных антикурительной пропагандой. Считается, что в ней отсутствуют вредные и ненужные добавки — ароматические и поощряющие втягивание (в обоих смыслах).
Ваш корреспондент уже скоро год как не курит, а Ольга Борисовна угостилась.
— Боже! Это же сигареты «Ленинград»! — сказала она, затянувшись с пятой попытки и со всем напряжением шейных и какие там еще в этом деле участвуют мускулов. Пахло тем же. Курение сигаретки продолжалось минут десять…
Можно предположить (и не только на основе одной сигаретки, выкуренной к тому же не мной), что если американцы вообще уберут все «вредные и ненужные добавки» из своей жизни, то у них и получится Советский Союз эпохи развитого социализма.
ПОСЛЕДНЕЕ ОБНОВЛЕНИЕ ГОДА
СТИХИ
Натальи Горбаневской,
Ольги Мартыновой,
Леонида Шваба,
Елены Шварц
и
Олега Юрьева
В обществе заговорили о парикмахерских.
К изумлению всех присутствующих дам выяснилось, что все присутствующие господа просят подстричь себе брови и даже знают, какие мастера делают это лучше, а какие хуже.
Дамы расходились изумленные, тихие… И я вместе с ними.
«Повесть о Татариновой» Анны Радловой была в 1997 году опубликована вместе со сборником стихов «Крылатый гость» и стихотворной драмой «Богородицын корабль» — в 1-м выпуске «Лотмановского сборника». Все это я в свое время благополучно пропустил, но в прошлом году в швейцарском антропософском издательстве PFORTE вышел двуязычный (т. е. русско-немецкий) сборник Радловой, куда попали только два последних номера, т. е. книга стихов и пьеса. Книжку эту подготовил и перевел на немецкий Александр Нитцберг, и это из всех его многочисленных затей самая, на мой вкус, удачная.
К стихам Радловой я отношусь довольно-таки спокойно, а вот «Богородицын корабль», драма о Елизавете Петровне, ушедшей в хлыстовские богородицы, оставив за себя на троне камер-даму, мне очень понравилась.
А теперь вот получена и «Повесть о Татариновой», руководительнице духовно-скопческой (т. е. без физического оскопления) секты, существовавшей в петербургском высшем свете начала XIX века. И император Александр Благословенный захаживал, но человек он был, как известно, крайне неверный… Впрочем, не в этом дело.
Тут, по сравнению с «Восхищением» Зданевича, проблема совершенно противоположная. Радлова слишком хорошо умеет писать. Чуть-чуть чересчур по-литераторски это все выглядит. Как заказная или написанная в надежде на заказ работа. Как, скорее всего, и было. Но там, где Анатолий Мариенгоф, писатель, вообще говоря, мало даровитый и человек не гораздо умный, по заказу или в надежде на заказ написал свое единственное действительно замечательное произведение — роман «Екатерина», книгу буйную, пеструю, густую и смешную, Радлова сделала добротный и даже более чем добротный кусок ленинградской исторической прозы по системе Тынянова.
Фрагмент Радловой очень хорош — масса тонких мест, несколько изящных описаний, но, пожалуй, «Богородицын корабль», пьеска о Елизавете Петровне, радует меня больше. Там все-таки настоящая дышит дикость (как у Есенина в «Пугачове»), без которой поэзии не бывает и которой — если по-настоящему — в стихах у Радловой, к сожалению, мало.
А у Ахматовой, кстати, много.
Но это меня уже в совсем другую коллизию завернуло.