ЧИТАЯ НЕЛЬДИХЕНА (3)

В гг. 26-27-м попытка прислужиться (с. 154 – 156), которая в стихах, впрочем, быстро сходит на нет — ввиду полной бесперспективности, очевидно — репутация его давно уже установилась („дурак-графоман“) и никому не нужен его переход на „советские позиции“.

На совсем другом уровне это напоминает случившееся с Мандельштамом в Воронеже, да и много с кем, особенно с теми, кто не осознал приоритет формально-эстетического в советской культурной политике. Никого не интересовал «внутренний перелом» каких-то сомнительных представителей буржуазной культуры — это само собой разумелось в рамках советской литературы. Речь шла о переходе на усредненно-советский способ изложения. И даже научившиеся писать очень плохо, процвели не обязательно, да и выжили не обязательно. Карьеры Тихонова или Федина — нисколько не правило.

ЧИТАЯ НЕЛЬДИХЕНА (2)



Известная телега Гумилева, прогнанная им по случаю приема Нельдихена в Цех поэтов — «Поэт-дурак» и т. д., хоть и была по сути колоссальным комплиментом (автор ставился на одну ногу с Сервантесом и Тютчевым), уязвила внешне невозмутимого Нельдихена на всю жизнь. Всю жизнь он размышлял над феноменом глупости — литературной глупости и глупости вообще. И даже время от времени пытался доказать (себе в первую голову), что это у него-де была «маска», что прозаиков-де не обвиняют в глупости их персонажей и т. п.

Иногда, по ходу постоянного и, вероятно мучительного размышления над этим феноменом вдруг возникают у Нельдицхена пронзительные проникновения в суть вещей: „Рубить сук, на котором сам сидишь — это даже не глупость, а естественная потребность интеллигента“.

ЧИТАЯ НЕЛЬДИХЕНА



Стихи не бывают умными или глупыми — стихи бывают хорошими или плохими.

А вот манифесты всегда глупы. Единственное известное мне исключение — „Манифест Коммунистической партии“, да и то потому, что, в сущности, написан стихами нельдихенского типа: „Призрак бродит по Европе, призрак коммунизма“…(про милку с ее клизмой умолчу, это коварный подкоп силлабо-тонических фундаменталистов).

ОБ ОЛЕГЕ ГРИГОРЬЕВЕ И ЕГО “КРАСНОЙ ТЕТРАДИ”

АЛФАВИТ В ПРОИЗВОЛЬНОМ ПОРЯДКЕ № 18: “Г”

Олег Григорьев. Красная тетрадь / Рукописи 1989-1991 // Сост., комм. и вст. ст. А. А. Скулачева. СПб.: Красный Матрос, 2012


1. Слава богу, писать рецензию на эту книгу мне не нужно. Да в общем, и негде сейчас в России и в окрестностях писать серьезные книжные рецензии (кроме, конечно, толстых журналов, но это история долгая…). Рецензионные разделы московских газет (о петербургских и говорить нечего) портились, портились и окончательно испортились, что, впрочем, не означает, что там случайно не может выскочить и что-нибудь “улучшенного качества”. Ну и ладно; стало быть, не нужно выписывать цитаты (кроме двух случаев) и делать вид, что они подкрепляют оценочные высказывания о художественных текстах (впрочем, я давно отказался от этого). Таково мое мнение, вот и всё.

2. Очень хорошо, что эта книга вышла — факсимильное воспроизведение последней (одной из последних?) рабочей тетради Григорьева с расшифровками. Слева на развороте — фото страницы, справа — расшифровка на этой странице написанного. Не очень понятно, что в этом контексте означает “сост. … А. А. Скулачева” в выходных данных книги и что он там конкретно составлял. Ну, допустим, что у матросов так принято — неловко же, действительно: “комм.” и “вст. ст.” (о которой позже) имеются, а где же “сост.”? Без “сост.” у них, у красных матросов, видимо, и книга не книга.

3. Кроме “комм.” и “вст. ст.” в книге имеется предварительное слово директора издательства “Красный матрос” по фамилии Сапего, который его, это издательство, очень хвалит за героизм, как бы в шутку, но не очень и в шутку, а также различные краткие мемуары об Олеге Григорьеве и об обстоятельствах спасения и появления “красной тетради”, в основном очень интересные, и вполне ценные фотографии из последних лет Григорьева.

4. В самой тетради Олег Григорьев пытается сочинить поэму о цирке, которая у него решительно не получается. Куплеты выходят, к сожалению, среднего, мягко говоря, качества. После составления первого большого массива текста, он постоянно, уже за пределами раздела “Поэма о циркачах” возвращается к ней, но лучше дело не становится — поэма не начинает двигаться и развиваться, а стоит на месте, принужденно и неловко. Судя по всему, такого рода очень длинные тексты вообще не его жанр — поэма “Футбол”, пафос которой в том, что касается “Зенита”, я вполне одобряю, увы, тоже не очень получилась. Еще один проект, выдуманный явно в рассуждении продать в Детгиз большой кусок текста, целую книжку, получить аванс и гонорар и купить колбасы и водки, — пересказ истории с Полифемом из “Одиссеи”. Вот тут, должен сказать, стало очень жалко, что из этого ничего не получилось — пересказ идет в совершенно прекрасной прозе, дышащими, крепко стоящими на ногах фразами. Был бы закончен, стал бы вне всяких сомнений лучшим русским пересказом “Одиссеи”. Ко всему к этому — наброски стихов, выписки, мысли и т. д.(1) Словом, всё, что обычно писатели пишут в рабочих тетрадях и записных книжках. И тут стоит вернуться ко вступительной статье А. А: Скулачева. В ней я прочитал удивительную и замечательную фразу:


С другой стороны вся тетрадка представляет собой некое целое, это не просто “отрезок творческого пути”, фрагмент творческого и жизненногопроцесса Григорьева, зафиксированные на бумаге, но и почти цельное повествование о текучести мира и взаимных превращениях его элементов… (с. 13)


Это очень мило и выражает любовь к автору и вполне понятное желание литературоведа придумать чего-нибудь эдакого о попавшем к нему в руки материале. Только на это я бы не стал реагировать. Но дальше:


Рукопись тетради опять же здесь предстают (sic!) показательной формой, обозначающей принципиальную неокончательность, “черновиковость”, незавершенность любой (! — любой!. — О. Ю.) попытки оформления реальности. (там же).



Рабочая тетрадь писателя — это его кухня, будь это Пушкин, Ахматова или Олег Григорьев. Что ж, если бы г-на Скулачева пустили на кухню к какой-нибудь хозяйке, готовящей, но еще не приготовившей обед — с разложенными везде нарезанными, ненарезанными, помытыми, непомытыми (что успела, чего еще нет) кусками морковки, картошки, свеклы, мяса и лука, что бы он сказал? Что кухонный стол опять же здесь предстают показательной формой, обозначающей принципиальную неокончательность, “черновиковость”, незавершенность любой попытки приготовления пищи?

Это, конечно, возмутительная ерунда, некритически позаимствованная из каких-то французско-нижегородских ученых пошлостей. Особенно применительно к большим русским поэтам, жизнь свою клавшим на достижение окончательности, совершенства текста, это утверждение не только ложно, но еще и оскорбительно. И Пушкин, и Ахматова, и Олег Григорьев стремились к этому, и не предполагали, что рабочие тетради их, самое интимное, что есть у писателя, попадут в руки литературоведов новейшей, но уже несколько устаревшей школы. Бывали, конечно, и сложные случаи, например, у позднего Мандельштама, который не мог выбрать те или иные варианты строки, те или иные редакции стихотворения и повисал с ними на “Надюше” (и не только, конечно, на ней), вымаливая совета и решения. Его проблема была, что он время от времени производил равно совершенные варианты одного текста, но само его страдание по окончательному тексту крайне показательно для русской лирики (а в ее области мы и находимся).

На незавершенность, черновиковость, текучесть, неокончательность ставят (в стихах — дневниковая проза совсем особый жанр для особого человеческого типа) дилетанты и посредственности, чей “художественный опыт” не имеет ровно никакого значения. Олег Григорьев не был ни тем, ни другим. Мне показалось, что это я должен был сказать. В остальном статья г-на Скулачева вполне в порядке. Перейдем к совсем другой теме и к совсем другому человеку.

5. В статье приводится нижеследующая цитата из текста А. Г. Битова, опубликованного в журнале “Соло” в 1991 году:


Другой раз, я могу датировать это 62-м годом (по выходу “Ивана Денисовича”), Олежка сообщил нам, что пишет роман. Писал он его долго, роман был очень большой. Наконец, дописал. Роман был на страниц шестьдесят и назывался “Один летний день”.Это была повесть о трех- или четырехлетнем мальчике в летнем лагере. Это был шедевр, прозведший на меня лично впечатление большее, чем “Один день…” Это было прекрасно и страшно. <...>Как бы я хотел опубликовать его здесь! Но рукопись безвозвратно утеряна (курсив мой. — О. Ю.). (с. 12, прим. 2)



Конечно, Андрей Георгиевич Битов, великий писатель вст. ст., предисл. и послесл., несколько поторопился. В марамзинском журнале “Эхо”, еще в 1980 году, был напечатан, правда без окончания, григорьевский рассказ, который и я считаю шедевром, одной из немногих вершин послевоенной прозы на русском языке (наряду с “Летчиком Тютчевым” Бориса Вахтина, “Москвой-Петушками” Вен. Ерофеева, “Школой для дураков” и прозаическими частями “Между волком и собакой” Саши Соколова). С “Одним днем Ивана Денисовича” его даже неловко и сравнивать (по качеству прозы, хотя “Иван Денисович”, несомненно, лучшее по этому качеству у Солженицына). Неловко, но очень интересно! Андрей Георгиевич, человек от природы необыкновенно талантливый, притянул за уши чрезвычайно интересное и важное сравнение, которое необходимо было бы провести, даже догадываясь, что Григорьев вряд ли в 1962 году читал “Ивана Денисовича” (если битовские датировки верны), который вышел в ноябрьском номере “Нового мира”, а Солженицын, вполне вероятно, никогда не читал Григорьева. Сравнение этих двух текстов, имеющих столько структурных сходств (один день, лагерь и пр.) показало бы очень существенные сходства и отличия двух ветвей русской литературы — соцреализма (так же и антисоветского) и послевоенного неомодерна. Я занимался этим, сравнивая “Спутников” Веры Пановой и “Турдейскую Манон Леско” Вс. Петрова в первой из миницикла из двух статей о последнем поколении русского литературного модернизма (первая статья написана и сдана в НЛО), но если бы удалось уточнить датировки и провести сравнительный анализ, то это бы стало очень важным явлением в осознании ближайшей истории русской литературы. Да хотя бы издать “роман” Григорьева отдельной книжкой с подробным комментарием. И чьей-нибудь (не моей, я постепенно сворачиваю свой “эссеизм” на русском языке) “вст. ст.”.

Кстати, и хвост к тексту Григорьева давно нашелся, рассказ был полностью (но без объяснений — откуда, как) опубликован в антологии ленинградской прозы 60-х гг. (Коллекция”, СПб.: 2003).

5. Словом, “Красную тетрадь” могу только рекомендовать. Целых две, на мой взгляд, существенных, мысли по поводу факсимильного воспроизведения рабочей тетради Олега Григорьева и вст. ст. к ней — это много! Может, у кого-нибудь будет больше. Я — благодарен и героическому изд-ву “Красный матрос”, и А. А. Скулачеву — составителю (по прежнему, не понимая, в каком смысле), комментатору и автору вступительной статьи. И А. Г. Битову, конечно, тоже — и даже в первую голову.

Ну всё, слава богу. Как говорится, спасибо этому дому, пойдем к другому.

P. S. Да, необходимая, видимо, сальваторная оговорка: кто решит и выскажет, что я “придираюсь” к г-ну Скулачеву, потому что у него не упомянута изданная “Камерой хранения” книжка Григорьева “Двустишия, четверостишия и многостишия” (1993), одно из первых посмертных изданий его стихов, и нет ссылок на мое “посл.” к ней, — тот дурак.

Я не литературовед и не критик, через все эти вещи я себя не дефинирую — упомянули, не упомянули, сослались не сослались… Мне это как-то фиолетово, как, кажется, уже не говорят.

Тем не менее, хочу заметить, что статья эта (которую в любой момент можно прочитать в “Ленинградской хрестоматии” на сайте НКХ) вошла в книгу о русской поэзии “Заполненные зияния”, которая должна выйти в изд-ве НЛО (обещают, что вскорости).

Ну, теперь действительно всё!

__________
(1) Пожалуй, единственный текст Олега Григорьева, который можно было бы прибавить к корпусу его «двустиший, четверостиший и многостиший»:

— ОЧЕНЬ НЕ КО МНЕ —
Вырвался (2) в форточку мотылек —
Оставил мне гроб свой — кокон.
Очень не ко мне девочки прошли
Мимо моих окон.

——————————————————
(2) В печатном тексте стоит «ворвался», в рукописи — несколько неотчетливо, но явно «вырвался» (обратила мое внимание Татьяна Нешумова, за что ей большое спасибо). А если подумать головой, то только так и может быть — оставляя кокон, вылетают. И сразу вспоминаешь великое: «Смерть так же легка, / Как вылет из куколки мотылька».

Читающим по-русски

Открыт в Интернете четвертый выпуск журнала «Воздух» за прошлый год. Это всегда происходит с большим запозданием, но, вероятно, для этого есть объективные причины.

В этом номере имеется блок, посвященный Михаилу Айзенбергу, открывающее эссе о нем написал я. На сам текст я когда-то давал уже ссылку, но теперь вместе со всем блоком: Олег Юрьев, «Юный Айзенберг», дальше следуют стихи Айзенберга, а потом беседа с ним Линор Горалик. Еще, по обыкновению, краткие отзывы коллег об Айзенберге.

Текущее чтение: Sigrid Damm. Vögel, die verkünden Land. (биография Я. М. Р. Ленца)

Очень любопытное чтение в смысле дежавю — биография Ленца (вышла в 1992 г. в издательстве «Инзель») читается совершенно как советская литература: весь мир и вся литература предстают (и действительно авторшей понимаются) как противостояние «реакционного» и «прогрессивного», в самой тяжело-примитивной советской форме.

Как и у советских деятелей постоянно возникают проблемы с разными персонажами, вроде Гете или Пушкина, которые ах как приятно, чтобы были «прогрессивными», а они, сукины дети, почему-то не желают и норовят в «реакционеры». А уж очень не обругаешь — классик все-таки. Очень смешно тогда авторы этого типа извиваются и бьют себя хвостами по крупу.

Поскольку в биографии Ленца многое связано с Россией, эта примитивность получает дополнительную знакомость. Чего стоит — употребительно к веку Екатерины (представляемому читателю в полном соответствии с вульгарнейшей историографией советских 30-х гг., сейчас снова оживающей) постоянное употребление слова «царизм» — в самых неожиданных случаях: «Дом окружили «царистские полицейские»». Что это вообще должно значить, какие еще полицейские могли быть в русском царстве в конце Восемнадцатого столетия?

Но, в целом, многое, конечно, пригодится.

Начал читать драмы Ленца — язык совершенно упоительный. Правильно, конечно, Карамзину сказали в Юрьеве, который он проезжал по дороге в Европы, что — переводя на сегодняшний язык — у Ленца, несомненного гения от рождения, этой гениальности было на одну крупицу фосфора больше, чем нужно.

Но пишет — зачитаешься! И действительно — воздействие на «Воццека» Бюхнера абсолютно невозможно не замечать (хоть и пытаются).

Было бы мило когда-нибудь издать книжку о немецких поэтах в России — о Квиринусе Кульмане, сожженном в Москве, О Якобе Михаэле Рейнгольде Ленце, умершем на московской улице… Но видимо, уже в другой жизни.

Речь Рейна —

при вручении ему какой-то премии поразила меня почти что: зная его физическое состояние последних лет, я не ожидал обнаружить столько ума, достоинства, понимания… И какова проза, которой всё это изложено! Благоуханная! Ай да Евгений Борисович! Какое счастье!

Что касается «символизма», которому посвящена большая часть изложения, то Е. Б. очень близок к пониманию того, что любая серьезная поэзия по-русски — это символизм, что в русской поэзии ХХ века никогда ничего и не было, кроме тем или иным образом превращенного символизма. Про «акмеизм» говорить нечего — это не литературоведческое понятие, а историко-литературное, содержательно его не существовало. Но и Хлебников, и Ходасевич, и Вагинов, и Хармс с Введенским — это все поколения русского символизма, находящиеся в постоянном диалоге с Блоком, Анненским, Сологубом и др. И даже Кузмин, как ни старался уклониться, превратил в конце концов немецкий экспрессионизм в русский символизм. «Преодоление символизма» было самым прямым способом его продолжения.

И Бродский, конечно же, символист — может быть, последний (а может, и нет — может быть. Елена Шварц и Александр Миронов последние; а может, Олег Григорьев и Сергей Вольф…) . Про самого Рейна я этого не скажу, но дело сейчас вовсе не в этом. Для меня эта речь — огромное событие!

Текущее чтение (2) или Стихи как таковые

Алфавит в произвольном порядке № 17: «У»

Владимир Уфлянд. Мир человеческий изменчив. (Собрание рифмованных текстов и рисунков пером). Изд-во журнала «Звезда», Спб., 2012

Стоило ли прочесть почти четыреста страниц (и заплатить пятьсот рублей), чтобы сделать вывод, что 15-20 текстов 50-60 гг.,, которые знал с юности, по-прежнему смешны и милы, а обо всем остальном, в сущности и к сожалению, конечно, нечего и говорить?

Как ни странно, стоило. Чтение, в общем, поучительное и историко-литературно интересное.

Примерно с начала семидесятых годов мужская радость жизни и стихотворческая радость «соединения слов посредством ритма» постепенно замещаются у Уфлянда унылым интеллигентским язвлением в адрес начальства. Стихи становятся всё несмешнее и всё неловчее. Оказавшаяся довольно значительной количественно стихотворная халтура (куплеты для театральных спектаклей, детские стихи — ужасные по большей части!), вероятно, оказывала свое обычное действие — понижающее качественные требования к себе самому.

Я, признаться, очень рассчитывал на раздел неопубликованных стихов 50-х гг., но их правильно не публиковали — стихи просто-напросто неудачные, ученические.

Вот в сумме и остается шагающий на бровях друг, и водолаз, и еще с десяток замечательных баллад (что совсем немало), и место (пополам с Гаврильчиком) лучшего стихотворного шутника ленинградской поэзии 50-80 гг.(что тоже очень почетно).

И, конечно, это был очень славный, симпатичный человек, если судить по многочисленным и очень интересным (для меня особенно — масса знакомых!) фотографиям тома. Внешне похож не на русского, не на еврея, а на цыгана, что иногда бывает в результате смешения этих кровей.

…Да, и рисунки по большей части очень милы и талантливы.

Текущее чтение (1) или Стихи как таковые

(расширенный и уточненный вариант этого текста — рецензией, тем не менее, он не являющегося — находится в 21-м выпуске сетевого издания «Некоторое количество разговоров. Пришедшие по несколько преждевремнной ссылке с ОпенСпейса, пожалуйста, следуйте дальше: http://www.newkamera.de/nkr/oj_11.html )

Алфавит в произвольном порядке № 16: «С»

Мария Степанова. Киреевский. Пушкинский фонд, СПб., 2012

Когда книга была получена, я заглянул в нее «на расхлоп» и мне показалось, что собранные в ней стихи относятся к лучшим у Степановой, за многие годы, чуть ли не с середины 90-х гг., когда я обратил внимание на какую-то ее публикацию в «Знамени». Я, честно говоря, применительно к литературе имею сильное предубеждение к разного рода «проектам», но мне вдруг показалось, что в данном случае это в большей степени условность — название скорее обозначает некоторые особенности поэтики, и так существующие, чем «задание». Но это было предположение по нескольким случайно расхлопнутым стихотворениям. Сейчас я прочел книжку подряд, с начала и до конца. Насчет фактурного качества стихов — так оно и есть — очень высокое.

Но все-таки и это до некоторой степени «проектная книга». Там, где проектные связи ослабляются, возникают отдельные стихотворения, которые, как правило, лучше своей суммы, воплощенной в «проекте». Но это, кажется, было у Степановой с самого начала.

В каком-то смысле, Мария Степанова — Пригов, который не шутит.

(Пригов очень серьезно относился к своим произведениям, но хохот в публике включался в систему его инструментов. И был едва ли не основным средством достижения нужного ему результата. Здесь, конечно, никакого хохота нет и не предусмотрено.)

Я задумался о природе этой как будто не-обходимой проектности у Степановой (и, конечно, о том, чем обычный цикл или обычная поэма (с заданным сюжетом) отличаются от «проекта», как у СТепановой, что, впрочем, отдельная тема, о которой я собираюсь отдельно подумать) — и мне показалось после прочтения «Киреевского» (в первую голову, самого раздела «Киреевский»), что причины следует искать в невероятной прирожденной технической одаренности Марии Степановой. Речь идет не о формальной версификационной одаренности вундеркиндов из профессорских семей, которых ставят на табуретку и они сыплют сонетами (из них потом чаще всего ничего не получается или получается что-нибудь скверное), а о действительно «глубокой» стиховой одаренности. Степанова, кажется, с самого начала могла сделать из слов всё (вероятно, даже штаны или юбку), но и проблема возникала примерно та же самая — при отсутствии необходимости борьбы с материалом необходимость создания движущих причин и ограничительных рамок для производства текстов. У итальянца-импровизатора побудительной причиной был заработок, ремесло в его отчасти даже благородном смысле: зарабатывать своим искусством, содержать семью. Но для Чарского не было никаких особых причин писать и тем более публиковать/исполнять; рациональные причины и рамки для этого следовало еще придумать. Сам автор «Египетских ночей» не нашел, в сущности, никакого решения, кроме «итальянского» — ему пришлось постоянно подчеркивать, что литература — его ремесло. Но это я, конечно, очень отвлекся.

В советское время настолько технически одаренные люди, как Мария Степанова, почти автоматически попадали в перевод (ну, взять хоть Витковского) — сейчас для этого нет никакой нужды и причины. (Слава Б-гу!)

Т. е. я могу понять техническое обоснование всех этих (иногда, признаться, несколько утомительных) затей. Но, конечно, предпочел бы просто отдельные стихотворения с внутренней, а не внешней причиной и внешними, а не внутренними рамками.

«Проекты», вероятно, помогают писать, но на результате чаще всего сказываются ослабляюще. В принципе, стоило бы их маскировать или вообще не маркировать — снимать, как строительные леса. Но это, конечно, другой метод и другая авторская техника.

Приехали книги (4)

1. Аркадий Белинков. Россия и черт. Изд-во журнала «Звезда», СПб., 2000 — я вообще не особый поклонник Белинкова, но романа не читал.

2. Вера Панова. Мое и только мое. (Воспоминания). Изд-во журнала «Звезда», СПб., 2005 — мне вообще эта книжка по делу нужна: в конце лета, если Б-г попустит, собираюсь усесться за две статьи («мини-цикл») о ленинградской «второй культуре» (которая, конечно, была даже не первой, а единственной) 20-30-х гг. В первой статье, которая будет предположительно именоваться «Два поезда», запланироваво сравнение «Спутников» Пановой и «Турдейской Манон Леско» Вс. Петрова, написанной, как мне кажется, в качестве «ответа» на «Спутники». Я уже об этом написал по-немецки в послесловии к переводу «Турдейской Манон Леско», который выйдет осенью, по-русски надо будет, вероятно, расширить сравнение, дающее, в принципе, уникальную возможность сравнить не просто две книги, а две культуры, два культурно-антропологических типа.

Ну и вообще интересно. С В. Ф. Пановой, я, естественно, знаком не был, но ее сына, замечательного писателя и легендарного в литературном Ленинграде человека Б. Б. Вахтина, знал. Так что воспоминания Пановой, известные мне только в изъятиях, вписанных (без спроса) в один современный роман, интересуют меня и как таковые. Хорошее, кстати, слово: «изъятия»; изъяли, значит, в порядке революционного правосудия и передали туда, где соответствующие пассажи лучше послужат делу мировой революции, т. е. духовности и душевности.

3. Федор Чирсков. Маленький городок на окраине Вселенной. Изд-во журнала «Звезда», СПб., 2007:

4. Владимир Уфлянд. Мир человеческий изменчив. Изд-во журнала «Звезда», СПб., 2011. — собрание стихов и риусунков.

5. Мария Степанова. Киреевский. Пушкинский фонд, СПб., 2012 — еще подробно не читал, но заглянул: кажется, собранные здесь стихи относятся к лучшим у Степановой, за многие годы, чуть ли не с середины 90-х гг., когда я обратил внимание на ее публикацию в «Знамени». Я честно говоря, применительно к литературе имею сильное предубеждение к «проектам», но, кажется, в данном случае это в большей степени условность — название скорее обозначает никоторые особенности поэтики, и так существующие, чем «задание». Впрочем, повторяю, я еще буду читать подряд.

6. Геннадий Гор. Капля крови в снегу. (Блокадные стихи). True Gilea. М., 2012. — Спасибо Андрею Муджаба, подготовившему это книгу и любезно ее приславшему. Книга издана очень красиво и подготовлена, насколько я могу судить, вполне добротно.

Мысли и наблюдения по поводу этих и других книг, буде таковые возникнут, см. по метке «Текущее чтение«.