Какое чудесное интервью дал польский писатель Анджей Стасюк немецкой газете «DIE WELT». В сети его нет, поэтому:

«Ich fürchte die Deutschen und die Russen, ich verachte die einen wie die anderen, ich bewundere beide. Vielleicht ist es das polnische Schicksal, unentwegt über den eigenen Ort in Europa und der Welt zu meditieren. Pole sein, heißt in völliger Vereinsamung leben. Pole sein, heißt, der letzte Mensch östlich des Rheins zu sein. Denn für einen Polen sind die Deutschen so etwas wie gut konstruierte Maschinen, Roboter; die Russen dagegen sind schon ein wenig wie Tiere…»

Не могу отказать себе в удовольствии и переведу:

«Я боюсь немцев и русских, я презираю и тех, и других, я восхищаюсь и теми, и этими. Быть может, это и есть польская судьба: беспрерывно медитировать о своем месте в Европе и в мире. Быть поляком изначает: жить в полном одиночестве. Быть поляком означает: быть последним человеком к востоку от Рейна. Потому что для поляка немцы — это что-то вроде хорошо сконструированных машин, роботов; русские же — до некоторой степени уже животные…»

(Die Welt, 14.03.2007)

ДОПОЛНЕНИЕ: Интервью все же нашлось в сети. Большое спасибо замечательному переводчику и моему давнему другу Андреасу Третнеру. Андреас — я думаю, по доброте и презумптивности — считает, что интервью нужно прочесть целиком, что — стало быть — я несколько выдернул высказывание из контекста. Я прочел целиком и в данном случае не согласился с Андреасом. Кто читает по-немецки — пожалуйста, можете сами убедиться.
Следует еще заметить, что цитату я взял уже вынутой из контекста, на одной из реферативных страниц по немецкой прессе. Т. е. в таком виде она попала к большинству потребителей.

За неделю во Франкфурте прочитал «Стамбул» Орхана Памука (по-немецки). Много всего любопытного и смешного. При этом на каждой странице ощущается, что автор полностью контролирует всю конструкцию книги — это сейчас редкая вещь, конструктивное мышление. В принципе, оно сейчас и не нужно — «и так слопают». Или, скорее, даже вредно в коммерческом смысле.

Между прочим, оказалось что памуковская семья родом с Кавказа. Черкесы они и перебрались в Турцию сравнительно недавно, после русско-турецкой войны 1877 г. Впрочем, в Турции это не история — там почти всякий родом из каких-нибудь с земель, откуда сначала медленно, а потом очень быстро отступала Османская империя. И изо всех этих черкесов, босняков и албанцев после Первой мировой войны решительным образом сконструировали турецкую нацию, освобожденную, по официальной идеологии, от османского ига и греческого нашествия.

Вспомнил по этому поводу очень смешную сценку из книги Ребекки Вест о поездке по Балканам в 30-х гг.: там описывается, как в Сараеве встречают приехавших в Югославское королевство с дружественным визитом турецких министров. Всё нацепило шаровары, кафтаны, фески, усы, бороды, чадры и поперло на центральную площадь, где два лощеных, пахнущих французскими духами, по-европейски одетых турка с ужасом и отвращением смотрели на этот дикий азиатский сброд.

Что интересным образом связывается с прочитанным сегодня перед отъездом в Солитюд интервью украинского писателя Андруховича «Новой Цюрихской газете». Ничего смешнее я в последнее время не читал. Там все прекрасно — не только вопросы, но и ответы, в том числе заявление, что языковая ситуация на Украине очень похожа на швейцарскую: культурные языки — на Украине русский, а в Швейцарии почему-то французский — и сосуществующие с ними «крестьянские языки» — соответственно украинский и швейцарский диалект немецкого. А заявление, что Германия является в некотором смысле ближайшим соседом Украины? Я даже могу себе прдставить, в каком.

Но к нашей теме относится скорее замечательный пассаж про нелюбовь писателя Андруховича к… Австрии. Они, австрияки, оказывается, его обидели. Он к ним, понимаешь, разлетелся в свое время насчет «габсбургской цивилизации», «совместного культурного наследия» и т. п., надел свои лучшие шаровары, усы, феску и чадру, а они на него смотрели-де, как на дикий азиатский сброд. С тех пор он их не любит. А могли бы тоже стать ближайшим соседом.

В соответствии с природой вещей тут у нас в Академии замка Солитюд какие-то все время мероприятия и культурные проекты. И выставки, и перформансы, и инсталляции, и концерты, и черта в ступе. И все помещения уставлены разными штуками — результатами всех этих проектов и мероприятий. Ходишь — спотыкаешься. Один, например, румынский художник перегородил один, например, коридор выпиленными из фанерки и побеленными силуэтами автомобиля «Дакия» — «чтобы, дескать, вам тут неудобно было ходить, как нам в Бухаресте, который, дескать, задыхается от автомобильного движения». То есть он нарочно хотел, чтобы все спотыкались. Чтобы это обращало наше внимание на проблемы автомобильного движения в Бухаресте.

А сейчас вот происходит конференция, посвященная проблемам современного танца в современном пространстве. Но без нас происходит. Утром мы спим, днем гуляем в лесу, а вечером пишем, так что ходить нам на нее некогда, Да у нас и не танец главное… … Но сегодня все же решили зайти на выступление одной танцующей девушки из Франции, поскольку в программке было написано, что всего двадцать минут и где наша не пропадала.

Действительно, всего двадцать минут, но это что-то невероятное, дамы и господа! Так наша давно не пропадала.

У девушки при малейшем телодвижении громко щелкали суставы, через пять минут она стала тяжело дышать, хотя особо и не прыгала, а скорее стояла на месте и делала руками-ногами изящные загогулины. С такой физподготовкой и такими же физданными ее бы не взяли в резервный состав кордебалета Уланудинского театра оперы и балета. Но так вообще ничего, сама по себе довольно хорошенькая.

Одно спасибо — музыкальное сопровождение номера было только щелканье суставов, тяжелое дыхание и иногда гроханье на сцену — дощатый такой звук. То есть танцевалось а капелла, если можно так выразиться. Услышав отсутствие музыки, я на радостях начал переводить в уме на немецкий строчку Пастернака про лучшее из того, что он слышал. Кажется, даже неплохо получилось. Переведя, задумался о смысле увиденного и услышанного и рассудил, что таким образом гуманное общество взаимного потребления спасает бедную девушку от дурной дорожки: пусть лучше щелкает суставами, чем ходит по этой дорожке туда и обратно, наворачивая на руке маленькую розовую сумочку.

..А тот же румын мог бы вместо выпиливания машин из фанерки известно что с ними делать, от чего Бухарест задыхается…

И я наконец-то понял общественную функцию современного искусства. Говорят, что оно жульничество. Нет, оно не жульничество, а эрзац-жульничество, метадон своего рода. Оно направляет криминальную и асоциальную энергию индивидов в сравнительно безобидное и даже развлекающее публику русло.

Слышали бы вы, как хлопали щелкающей суставами девушке. Минут десять, не меньше. А потом, когда она вошла в кантину и щелкнула суставами, садясь на табуреточку к стойке, все вскочили со своих мест и снова захлопали…

Большинство россиян оказались трезвенниками — уже пятнадцать лет объясняю это иностранцам, воспитанным в мифологии русского пьянства, что мы люди в среднем малопьющие. То есть пьющие из нас пьют много и гадость, а главное, очень любят а) себя показать в этом состоянии и б) месяцами потом рассказывать: «Как я вчера нажрался… Нет, ну как же я вчера нажрался!..». Кроме того, существует очень значительная группа граждан, которая выпьет на копейку, а куражится на рупь. Все это (будучи не в изгнании, а в послании) я объяснял, объясняю и буду объяснять, в том числе и печатно. До сих пор не помогало. И вот — наконец-то статистическое подтверждение! Тоже, конечно, не поможет.

Особенно им, кажется, не нравится, когда я им объясняю, что настоящие-то алконавты — это как раз они сами и есть, европейцы то есть. Жмутся все как-то, усмехаются, переводят разговор на другое… Правда глаза колет! Потому что в Европе ихней все квасят — и женщины, и дети, и лысые бабушки в зауженных брючках. Причем каждый божий день. И все ходят всегда слегка косые. Взять хоть Францию. Во Франции я вообще ни разу не видел ни одного полностью трезвого человека. За исключением арабов, конечно. Которые обдолбанные, обнюханные и обкуренные. Что тоже не всегда сходу видно.

Раз в 50 лет мадьяр, будучи по своей природе кочевником типа монгола, хочет куда-нибудь откочевать. Кого-нибудь порубать, кого-нибудь захватить в плен, что-нибудь разграбить и сжечь, кого-нибудь, конечно, и изнасиловать. И непременно разгромить парочку столиц.

Да и лошади все давно переведены на колбасу…

…А интересно, что было в Будапеште в 1906 г.?

ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЙ ВОПРОС: А вот еще интереснее: почему о «венгерских событиях» уже третьи сутки вызывающе молчат домотканые мыслители наши, как правило живейше реагирующие на все, что их не касается, и подробнейше объясняющие все, о чем они ничего не знают? Какая-то тут загадка… Или это только в моей ленте так?