И. Г. Прыжов. ОЧЕРКИ. СТАТЬИ. ПИСЬМА (Редакция, вводные статьи и комментарии М. С. Альтмана). М.,- Л., ACADEMIA, 1934

Ко всем прочим прелестям над вступлением «От редактора» написано черной тушью и своего рода писарским почерком: Из библиотеки композитора Бориса Александрова. Лично я никаких композиторов Борисов Александровых, кроме общеизвестного руководителя ансамбля песни и пляски Советской Армии, не знаю. Хотел бы я проследить путь этой книги из библиотеки советского композитора в библиотеку славистического семинара Франкфуртского университета им. Иосифа Виссарионовича Гете.

Издание, впрочем, более чем известное для нас: когда Моисей Альтман, филолог-классик и бакинский студент Вяч. Иванова, умер, во владение наследством вступил Валерий Аронович Дымшиц (Валера, ау — ты меня видишь на новом месте?) и мы, кажется, даже совершали экскурсию на альтмановскую жилплощадь у Сампсониевской церкви. Прыжова я читал примерно в те же времена, кажется, нам его давали читать, но, кажется, не дарили…

Тогда интересовали сюжеты вроде истории кабаков, очерки об юродивых и т. д. И не только нас. Рассказанная Прыжовым история о походе юродивых на Киев послужила, например, источником известной «маленькой поэмы» Е. А. Шварц.

Сейчас заинтересовали скорее очерки о Сибири, куда Прыжов был сослан по нечаевскому делу. Он создает в этих очерках самый настоящий русский вестерн — настоящий, а не поддельный, какой устроен в превосходном, в сущности, фильме Никиты Михалкова «Свой среди чужих, чужой среди своих».

Общая идея Прыжова, писателя в общем-то малоинтересного — небрежного по нищете и пьянству компилятора, а по комплексу идей революционера-общинопоклонника не без позитивистского расизма, заключается в том, что переселенные в Сибирь русские — выродились, перестали быть русскими, а сделались особым, невежественным, злобным, хищным и жестоким племенем — смешавшимися с инородцами, в первую голову, с «братскими людьми» — «сибиряками». Сибиряк проводит свое время в охоте за «горбачами», т. е. беглыми и бродягами, которых убивает или сразу же или дав им несколько на него поработать. И Российское государство (естественный предмет ненависти Прыжова) приплачивает за мертвых бродяг, как американцы за скальпы.

Примерно тем же занимаются и буряты — как крещеные, так и некрещеные.

Самый же страшный род сибирского населения — казаки. Сибирские казаки, как русские, так и инородческие, исключительно дикари и звери, всегда готовые на убийство — и не только бродяг.

Положительным полюсом страшной сибирской жизни восьмидесятых гг. XIX в. являются староверы, «семейские». Они сохранили русский крестьянский тип (все сами красавцы, и женщины у них красавицы, рослые, белокурые, в отличие от маленьких черномазых, ленивых и злых «сибирячек») и традиционную русскую общину как систему больших семей, и как их начальство ни теснит, они везде обживаются и кормят всю Сибирь.

В этом роде Прыжов публиковал в газете «Сибирь», что ему особой любви сибирского населения не принесло.

Но вестерн, конечно, лежит во всем этом готовый — вынимай и снимай! …В другой жизни.

Любопытно, что в «Похождениях факира» Вс. Иванова, которые я недавно читал, описывается как раз сибирское казачество, из которого он родом — но через лет двадцать-двадцать пять. Жизнь диковатая, провинциальная, жестокая, но не такая… чудовищная… Скорее провинциальная тоска, чем фронтир с приключениями. То ли за двадцать лет сибирские дела удалось поставить на путь цивилизции (что скорее всего), то ли Прыжов с его русизмом и расизмом очень переувлекся (что тоже скорее всего).

Интересно подумать в этой связи о рано завязавшихся связах между русскими революционерами самого отчаянного толка и миллионщиками-староверами, нашедшими свое естественное завершение в финансировании Морозовыми и Щукиными большевиков и эсеров — любой силы, так же, как и они, потомки раскольников, беглецов и саможогов, ненавидящей Московско-Петербургское государство и готовой его уничтожить. Вполне возможно, что они были даже согласны на то, что государство будет уничтожено вместе с ними. Вот ведь настоящий, а не придуманный «малый народ» Шафаревича.

Не помню, кстати, писал ли я про «Факира» — удивительная книга: написана талантливейшими фразами, врожденное качество прозы совершенно очевидно — а книга плохая, никакая, скорее даже.

Еще одна «сибирская» книжка, которую я недавно читал, это «агитационный роман» Зазубрина 1921 года о гражданской войне в Сибири — с выразительными описаниями нечеловеческих жестокостей, вполне соответствующих объявленной у Прыжова цене человеческой жизни в Сибири, но… — только с одной стороны, конечно. Как раз сибирские крестьяне, «сибиряки» оказываются страдающей стороной. Колчаковские головорезы обращаются с населением богатых сибирских сел не как с соотечественниками, а как с покоренным диким племенем. Впрочем, смысл любой гражданской войны не в том ли, что соотечественники обращаются с соотечественниками как с чужим и ненавистным племенем? Такое ощущение, что некоторые соотечественники соскучились по гражданской войне, как всегда забывая, что резать будут не только они — резать будут и их. Ну, это см. выше.

«Доктор сада» — волшебная по легкости и изяществу.

Белинков А. Юрий Тынянов. М., Советский писатель, 1960

Довольно-таки тошнотворная книжка, несмотря на некоторое (очень незначительное) количество тонких наблюдений над литературной практикой Тынянова. В основном же автор поучает и поправляет Юрия Николаевича, используя самые отвратительные приемчики советской литкритики:

Склонный к восприятрию всякого рода пессимистических инфекций, писатель оказался захваченным распростанившейся эпидемией вульгарного социологизма, заразившей некоторые круги художественной интеллигенции. (стр. 286)

Честно говоря, не убежден, что в 1960 г., году выхода книги, все это было так уж необходимо. Совсем без этого безобразия обойтись было трудно, но при желании можно было ограничиться необходимым.

Но Белинков ощутимо не желает ограничиваться — через всю книгу проходит, точнее всю книгу держит, составляет ее внутренний нерв и внешний костяк, злобное (по)учительство советского интеллигента: вот не так надо было, а этак.

Оно же, еще сладострастней, еще злобнее, хотя вроде бы и с противоположных идеологических позиций написана, в книжке об Олеше, где, конечно, еще больше тонких наблюдений и ловких фраз, имитирующих «изучаемого автора» («Тынянов», помимо вышеприведенной цитаты и ей подобных, составляющих на вскидку не менее половины текста, написан «тыняновскими фразами»), но одномерности интеллигентского внутреннего мира еще больше.

Эти две книги показывают наглядно, что идеология не играет почти никакой роли, ее можно полностью поменять и остаться тем же самым.

Что, кажется, и произошло с советской интеллигенцией на переломе от восьмидесятых к девяностым годам. Даже если вывести за скобки больных на всю голову людей — демшизоидов, комшизоидов и фашизоидов. Основная масса инженеров, программистов, «менеджеров среднего звена», писателей-акуниных осталось все той же советской интеллигенцией — одномерными существами, неспособными ни к какой культуре за исключением художественной самодеятельности: типа авторской песни и «русского рока», КВН и «научной фантастики».

И озлобленно исподлобья смотрящими на все, что не они, на всё, что имеет объем..

МОЛОДИЛЬНЫЙ ВОКЗАЛ

В городе Нейштадт-на-Винной-дороге есть на вокзале, на одном из перронов, такие часы, что идут назад, отраженные в стекле выгородки для ожидающих пассажиров.

Кто это часы заметит — помолодеет.

Я там пересаживался с поезда на поезд и помолодел ровно на 16 минут.

в декабрьской книжке «Нового мира»:

Валерия Шубинского и Марианны Ионовой.

есть город маленький как птичья переносица
на светло-черной и сверкающей реке
чей шелк просвеченный не переносится
на свет защелкнутый мостами на руке

и плывут напоминая сами
полуутонувшие мосты
корабли с подводными усами
под мостов коробчатые животы

и вздыхает тишина похожа
на воротника сухую ость…

шурши шурши раскрошенная кожа,
гуди гуди продолбленная кость

XII, 2011