О Шолом-Алейхеме: «С’из мир гут — их бин а йосем»


Booknik
Мальчик Мотл и другие сироты

Мы не отметили 150-летие со дня рождения Шолом-Алейхема, когда полагалось, — в марте. Но это значит только одно — мы празднуем его юбилей весь год.

Валерий Дымшиц, Олег Юрьев

На сайте «Букник» маленькое эссе вашего корреспондента о Шолом-Алейхеме, точнее, о «Мальчике Мотле» и мальчике Мотле. Называется так: «С’из мир гут — их бин а йосем».

Здесь жет. е. здесь — заметки Валерия Дымшица по тому же самому поводу, т. е. не по поводу мальчика Мотла, а по поводу Шолом-Алейхема вообще и состояния дел с его современной рецепцией в частности. Горячо рекомендую, если сам повод вам интересен.

Любопытно было бы задуматься, кстати, о том, что ситуация несчитываемости культурных кодов, описываемая Дымшицем применительно к Шолом-Алейхему, вполне распространима на сегодняшнее существование литературы вообще — в мире, где не существует «обязательности узнавания» намека, ссылки или цитаты или, точнее говоря, не существует признания такой обязательности.

Кстати, недавно мы (частным образом) обсуждали с Валерой Дымшицем проблему цитирования в русских стихах иноязычных стихов, в данном случае, стихов на идише. Это как бы ответвление той же самой проблемы, приводящее к тому же самому комплексу проблем.

Здесь в чистом виде обнажена проблематика цитирования «неузнаваемого». Если в стихи по-русски попадают вещи (т. е. образные мотивы) из «Галперна» или «Лейвика» (крупные еврейские поэты, о которых мы говорили в этой связи), то они как бы в принципе «неузнаваемы» за пределами узкого круга «идишистов». Для меня, например. Т. е. по сути цитатами и не являются. Плагиатом они тоже не являются, потому что существуют на другом языке и в переработанном виде. Отсылки никуда, так сказать. И понимаются как таковые — в здравом уме автор не может претендовать на их считываемость.

С другой стороны, цитирование русских стихов по-русски постепенно пришло к той же самой ситуации: если больше не существует какого-то общеобязательного цокольного свода текстов, если никто не только ничего не знает, но — и это главное! — и не считает своим долгом знать, то всякая цитата является цитатой ниоткуда и отсылкой никуда, даже если цитируется Пушкин.

И не потому что ее вообще никто не поймет, а потому что автор может быть уверен (и уверен зачастую), что ему примерно известны те 10 (или 100, или 1000 — это зависит от самой цитаты и не играет особой роли) человек, которые считают цитату. Т. е. разница в подсознательном наличии присутствия — не несчетного множества, как раньше, а множества, наоборот, очень даже счетного.

Счетное множество считывающих…

С другой стороны, именно в этом положении находились поэты пушкинского времени и круга. В том числе, кстати, и применительно к цитатам из иноязычных стихов. Счетным было не только даже количество считывающих, но и количество читающих.

Впрочем, есть существенная, кажется, разница: тогда множество расширялось и размывалось на границах, читающая публика быстро росла — с ростом грамотности и увеличением потребности в телеграфистах, акушерках и литературных критиках. Сейчас направление движения, по всей видимости, прямо противоположное.

Может быть, это путь к «золотому веку».

Но тогда следовало бы поскорее ввести крепостное право, а также государственные синекурные должности, вроде цензуры иностранных изданий и управления по делам инославных и иноверных.

…Далеко же мы ушли от мальчика Мотла…

Или, лучше сказать, недалеко мы от него ушли.

НА ВЕЧЕРЕ МЕЖДУНАРОДНОЙ ПОЭЗИИ

(три эпиграммы)

старое остекленевшее мясо
из пустоты надутого пуза
восхищенно попaхивает по-французски

старый обызвествленный разум
из пестроты надутого паха
возмущенно попыхивает по-итальянски

старая окостеневшая совесть
из простоты надутого сердца
воспрещенно попукивает по-кастильски

VI, 2009

Вышла книга Игоря Булатовского «Стихи на время»

с моим предисловием:

Эта книга, своего рода отрывной и безотрывный календарь оборотных месяцев без году и без недели — жестяная, серебряная и поющая часовая карусель, закон своего особого времени, расписание собственной маленькой и безграничной вселенной. Ожидать ли нам следующим шагом ее подробной карты? — как знать, теперь всё в воле поэта, и только эта воля — закон. Потому что свобода для него — уже не право, а обязанность.

Текущее чтение

В приехавшей из Пб майской «Звезде» глава из книги «Крылатый циклоп. Путеводитель по жизни Габриеле Д’Аннунцио», которую пишет Елена Шварц для изд-ва «Вита Нова». Глава (в «Журнальном зале» она, увы для вас, не открывается) посвящена известному и знаменитому эпизоду с захватом легионерами Д’Аннунцио городка Фиуме/Рéка на адриатическом побережье и основанию там некоей поэтической итальянской республики. Написано очень интересно и смешно, особенно в части описания нравов д’аннунциевого городка-государства — парадиза для летчиков и кокаинистов.

Параллельно продолжаю читать том Зданевича, роман «Философия», образным фундаментом которого является якобы планировавшаяся большевиками попытка захватить в 1921 г., руками бежавшей из Крыма врангелевской армии, Константинополь. Белогвардейцы передали бы его Красной России — в знак примирения и прощения —, а сам город был бы переименован… в Ленинград.

По разным причинам этого, к сожалению, не произошло, но на фоне «параллельного чтения» возникает вопрос: а всё же — не удалось ли бы взять Варшаву, если бы Исаак Бабель не сидел под псевдонимом в газетном обозе, а возглавлял Первую Конную? И не был бы и Тегеран давным-давно заштатный азербайджанский город, если бы походом руководил Хлебников? И чем расстреливать Гумилева, не лучше ли было назначить его ответственным за взятие Константинополя?

Есть такой польский пошляк по имени Адам Загаевский, давно уже передаваемый из рук в руки международными пошляками с прочувствованной цитаткой насчет того, что «если бы Россию основала Анна Ахматова, а законы ей давал Осип Мандельштам, а Сталин был бы второстепенным персонажем утерянного грузинского эпоса, если бы Россия могла жить словом, а не кулаком, если бы она сняла с себя косматую медвежью шкуру, если бы Россия, если бы Россия…». Цитатка очень смешная и очень глупая, хотя бы потому, что если бы Россией правили не Романовы, вечно подобострастничавшие перед заграницей, а особенно перед польскими помещиками и остзейским баронами, и не грузино-украинские партократы, а русские поэты (настоящие поэты, конечно, а не «от меня вам всем приветик» — Державины, Пушкины, Тютчевы, а хоть бы и Ахматова с Мандельштамом: «Поляки, я не вижу смысла…»), то сбылось бы пророчество-запугивание умного и подлого Чеслава Милоша, и адамы загаевские строили бы мосты на Камчатке. Обо всем этом я уже писал несколько лет назад (по-немецки, в эссе, опубликованном в газете «Die Welt», а позже в моей книжке «Zwanzig Facetten der russischen Natur», Frankfurt 2008). А сегодня подумал еще раз. Но дело даже не в этом — просто я представил себе:

Тегеран под управлением Хлебникова, законы им данные, программу тамошних гимназий («исчисление будущего» и корнесловие) и т. п.

Или Константинополь-Ленинград под управлением Гумилева — напр., пивзавод «Красная Византия», обязательное обучение трудящихся турецких масс стихосложению и т. д.

Не знаю, как бы выглядела Варшава под властью Бабеля, но всяко симпатичнее, чем под властью Пилсудского.

Писать про всё это романы было бы глупо, за последние годы жанр «альтернативной истории» (как и антиутопии) сделался такой массовой макулатурой, что даже думать о нем противно, но представлять себе всю Евразию, превращенную в Республику Фиуме — очень забавно!