Читающим по-русски и интересующимся стихами:

в «Арион» 2012, №1, в рубрике «Мой важный поэт» опубликовано небольшое эссе Марии Галиной обо мне (последнее из трех).

Я бы сказал, что в этом тексте продемонстрировано такое понимание оптики стиха (не только моего, а вообще — понимание), что дух захватывает и слеза наворачивается.

Я не благодарю Машу — за такие вещи не благодарят, но хочу, чтобы она знала, как я рад, что у меня есть такие товарищи и такие читатели.

Секундарное

В октябрьской «Звезде» статья великолепного Виктора Александровича Бейлиса о моей книге «Стихи и другие стихотворения». Книга, напомню, вышла в мае, рецензии начинают появляться только сейчас. Где-то я уже, кажется, говорил, что рецензионный процесс устроен в России так, как будто люди здесь собираются жить вечно.

Секундарное

В 110-м номере «Нового литературного обозрения» рецензия Кирилла Корчагина на мою книгу — или, лучше сказать, — большая статья Кирилла Корчагина о моей книге «Стихи и другие стихотворения» (М., Новое издательство, 2011).

На мой вкус, статья очень серьезная в смысле напряженного вглядывания в предмет и очень интересная по постановке вопроса. Я читал ее с большим интересом и совсем не только потому, что она обо мне.

Есть, однако, две вещи, о которых я непременно хотел бы сказать Кириллу Корчагину и только по той причине, что качество его текста и уровень его понимания делают такой разговор осмысленным. Обе вещи не касаются непосредственно меня или моих сочинений (иначе бы я и не стал об этом заговаривать — мне почему-то кажется, что автор не должен полемизировать с рецензентами и критиками, о нем пишущими).

Первая вещь: на мой взгляд, неоправданно широкое распространения термина «проклятые поэты», «Les Poètes maudits», за пределы его непосредственно-исторического значения. Я не возражаю против расширительного значения, но все же в пределах разумного: «проклятый поэт» в этом расширительном смысле — поэт органически (ну, не всегда органически, иногда и понта ради) неспособный соблюдать нормы социального поведения своего времени, поэт, ведомый по жизни мучительным и необоримым комплексом саморазрушения и активного самопротивопоставления окружающему обществу. Чаще всего это отражается и в стихах проклятого поэта, но может ограничиться и поведением — алкоголь, наркотики, бордельные/бордюрные ласточки, обратный режим, склонность ввязаться в драку и пр.

Честно говоря, я совершенно не понимаю, на каком основании Кирилл Корчагин называет «проклятыми поэтами» тишайшего, нежнейшего Батюшкова (который, заболев, стал несколько буен, но каким же образом психическую болезнь можно связать с понятием о «проклятом поэте») или даже и в болезни кротчайшего Гельдерлина, просидевшего тридцать лет у окошка над речкой. Почему Введенский, великий русский поэт и циничный детгизовский ремесленник, вдруг «проклятый поэт»? А Леонид Аронзон, принимавший действительно наркотики (поскольку жил с постоянными болями после своей злополучной геологической экспедиции), но, в целом, абсолютно вменяемый и трезвый человек? Мне бы хотелось, чтобы Кирилл Корчагин подумал о своем словоупотреблении и по возможности его п(р)ояснил.

Лично я, если честно, вообще очень сомневаюсь в возможности переноса понятия «Les Poètes maudits» на русскую, по крайней мере, литературу, поскольку в ее случае отсутствует имплицитно необходимый оттенок нарушения нормы поведения. В русской литературе, во все три века ее современного существования, этот род поведения является если не нормой, то чрезвычайно распространенным типом поведение — я бы и Аполлона Григорьева с его запойным пьянством и загулом по цыганским хорам и публичным домам не назвал «проклятым поэтом» — таких было много, очень много. Всегда. И сейчас, вероятно, много. В некотором смысле, в русской литературе «проклятым поэтом», нарушающим принятый образ поведения, является скорее какой-нибудь Иннокентий Анненский (который, кстати, «проклятых» и переводил) — штатский генерал, ученый античник, заслуженный педагог… Акмеисты, «умные, талантливые, буржуазные люди, родившиеся в России в предположении, что у нее будет совсем другая история«, были в этом смысле «проклятыми поэтами, эпатировавшими блоков и белых с их безднами, запоями, залетами на Острова и берлинскими танцами, а не наоборот.

Кстати, и применительно к немецкой литературе я очень сомневаюсь в осмысленности распространения на нее термина «проклятые поэты» — просто в виду его редундантности: в подробностях разработанные здесь в XIX веке образы и типы романтического поведения полностью включают комплекс значений, связанных с понятием «проклятого поэта» (но Гельдерлин, повторяю, от этого комплекса очень далек).

Это одна вещь, о которой мне хотелось сказать. О ней можно подумать, как-то попытаться обосновать это расширение или от него по зрелом размышлении отказаться. Можно настоять на нем, подведя под какую-нибудь интересную теоретическую базу, и даже, например, основать поэтическую серию «Русские прóклятые» — от Баркова с его одой в шляпе до Алика Ривина с его кошками в мешке. Или до Чудакова, например.

Но вот второе словоупотребление, о котором я хотел поговорить, представляется мне гораздо более серьезным делом. Не поводом для уточнения значений, но поводом для взгляда в себя. Речь идет о поименовании Введенского и Аронзона «блистательными неудачниками отечественной словесности». Это в каком же смысле, позвольте спросить? Смысл может быть только один — социальный, ведь не хочет же Кирилл Корчагин сказать, что Александр Введенский или Леонид Аронзон посредственные поэты! Неудача у поэта может быть только одна — невозможность воплощения в стихах, и в случае и Введенского, и Аронзона мы говорим как раз о двух поэтах, написавших в максимально неблагоприятных для этого исторических и социокультурных обстоятельствах стихотворения, относящиеся к лучшему, когда-либо написанному по-русски. Т. е. о двух поэтах, относящихся к наиболее успешным русским поэтам ХХ века. Неудачниками в отечественной словесности являются всякие там евтушенки и вознесенские, межировы и самойловы, отдавшие за чечевичную похлебку «литературного успеха» в условиях подсоветской официальной литературы отпущенные им дарования, не воплотившие их, сталкивавшиеся при каждой попытке выпрыгнуть из аквариума с толстой стеклянной крышкой. Я уж не говорю о всяких премиеносных винокуровых и прочей советской полусерьезной фигне, заседавшей в свое время в президиумах и преподававшей в литинституте, имя же им легион. Да хоть покойного Сергея Владимировича Михалкова взять, близкого, кстати, друга Александра Введенского — вот кто, например, колоссальный неудачник отечественной словесности, несмотря на сто двадцать лет жизни, три гимна и дядю Степу.

Только с этим представлением об успехе и неудаче в отечественной словесности я готов согласиться, только его считаю возможным для разговора о настоящей, а не поддельной литературе, только в этом случае мы находимся в литературе, а не вне ее — и, поскольку в результате сегодняшнего чтения я выработал к Кириллу Корчагину большое уважение и искреннюю симпатию, то, в порядке исключения, готов взять на себе смелость сделать то, чего вообще-то никогда не делаю — дать непрошенный совет. Или, скажем лучше, попросить о личном одолжении: мне кажется, поймав себя на таком словоупотреблении, т. е. на существующем где-то, вероятно, подсознательно, социокультурно-базово обусловленно, представлении о «литературном успехе» внешнего, социального, подаваемого снаружи характера, необходимо найти в себе это место, очистить его и прижечь каленым железом (а потом еще скипидаром намазать).

Но, повторяю, все это никак не касается меня и моих сочинений, о которых всё же преимущественно идет речь в статье Кирилла Корчагина. И что для меня самое важное — автор явно понимает, что найденный им угол зрения не является самоцелью, а — как и рассмотренное под этим углом зрения — инструментом понимания. Доказательство этого — в последнем абзаце статьи:


… Все чужие голоса, полузабы­тые строки оживляются не ради биб­лиографической памятки, а ради того поэтического, что скрыто в них и что одно наделяет смыслом тот бесконеч­ный разговор с предшественниками, к которому устремлена поэзия …

В общем, рекомендую эту статью даже безотносительно ко мне — как серьезный, напряженно вдумывающийся, продуктивный в смысле собственных размышлений текст о поэзии. Я был рад прочитать его.

Секундарное

Очень милая статья Анны Голубковой о моей книжке «Стихи и другие стихотворения» (М., 2011).

За положительные рецензии не благодарят (за отрицательные тем более) — или, по крайней мере, раньше не благодарили, в давние времена, когда книги дарили непременно (и ни в коем случае не обязательно!) уже надписанными, чтобы даримый не дай Бог не подумал, что ты хочешь сэкономить экземпляр, если он не дай Бог умрет, а на подаренные отвечали длинными подробными письмами — так что, верный ученик Э. Л. Линецкой, не благодарю, но был рад!

(Отдельно: Нина, спасибо!)

Объявление преимущественно для жителей Германии

Уже можно, оказывается, купить — и вроде незадорого! — мою только что вышедшую книжку «Стихи и другие стихотворения» через немецкий (в смысле, русский, но размещающийся в Германии) сетевой магазин «Janzen».

Прелестное в описании:

Бумага: белая.
Иллюстрации: отсутствуют.

Приехали книги

из Петербурга.

В первую голову, конечно, часть авторских экземпляров «Стихов и других стихотворений».

Но и прочие книги и журналы, с которыми будем разбираться последовательно, если будет с чем и зачем.

Пока что освоил толстенную квадратную книгу «Лица петербургской поэзии. 1950 — 1980-е». Это, в основном, автобиографии, к которым прилагаются пять дисков с авторским чтением (один из них архивный, с чтением Аронзона, Ал. Морева и т. д.). По поводу такого рода проектов лучше всего высказался один известный ленинградский остряк (если уж поэзия петербургская, то пусть остряк будет ленинградский):

…* * *, твой ковчег на бреге!
Парнасса блещут высоты;
И в благодетельном ковчеге
Спаслись и люди и скоты!

Но справедливости ради необходимо сказать, что в книге обнаруживается много важных сведений и драгоценных свидетельств — преимущественно, конечно, о 50-60-70-х гг. и об их людях. В том числе и вещи, которых я не знал, например, об Аронзоне.
Фотографии — само собой: есть замечательные. Стихи (напечатаны стихи, звучащие с компакт-дисков) — тоже есть замечательные и даже не так мало.

Интересующиеся найдут под загибом автобиографию вашего корреспондента, помещенную в этом издании (тираж 300 экз.). Точнее, это, конечно, не автобиография в собственном смысле слова, а ответы на предложенные составителем вопросы или развертка предложенных составителем опорных точек изложения.
Читать далее

Если кто интересуется купить новую стихотворную книжку

вашего корреспондента, т. е. вот эту:

то вот предварительный список сетевых магазинов, где ее уже можно заказать:

Библио-Глобус

Москва
(оцените, какое прекрасное название придумали в этом авангардистском магазине для предыдущей книжки автора: «Франк фур тайн выстрел вечерний»)

read.ru

SETBOOK

Зона ИКС

books.ru

ДОПОЛНЕНИЕ: вот и в «Озоне» появилась:

Озон
(это же вроде как главный сетевой магазин в России, поэтому и деньгу дерут несусветно, правильно я понимаю?)

Кажется, всё.

В Петербурге книжка должна уже продаваться в магазине «Порядок слов» (Фонтанка, 15), в Москве — в обычных местах, как я полагаю.

Вопрос к путешественникам

Нам сообщают из Москвы, что завтра из типографии привезут в издательство («Новое издательство») мою новую книжку стихов «Стихи и другие стихотворения». (Надо было ее, конечно, назвать «Новые стихи и другие новые стихотворения», но, может быть, следующую назову, если такая будет.)

Вопрос к читающим эту запись московским путешественникам:

нет ли среди вас кого-то, кто в ближайшее время едет из Москвы во Франкфурт-на-Майне и согласен а)встретиться в Москве с издателем Андреем Курилкиным и взять у него некоторое количество экземпляров этой нетяжелой книжки, б) привезти их в наши края и в) встретиться со мной или с уполномоченным мною лицом (если я буду в отъезде, как Курбский) и передать сказанные экземпляры.

Был бы, конечно, очень признателен.

Ну, и надо полагать, что со следующей недели книжка должна появиться в продаже — вероятно, в немногих известных местах, где появляются такие книжки, но я еще уточню, когда сам буду знать.

О скайп-вечере

Можно было бы просто дать ссылку, но здесь сказаны какие-то вещи, выходящие за пределы отчета о мероприятии, и мне захотелось сохранить их у себя. Я был рад прочитать это. Спасибо автору материала.

Цикл вечеров «Спасибо скайпу». Олег Юрьев (Франкфурт-на Майне). Презентация книги Олега Юрьева «Стихи и другие стихотворения» (М, Новое издательство, 2011).

Очередное «Спасибо скайпу» (таково название недавно открытого цикла вечеров) было сказано 29 марта в клубе «Дача на Покровке» за встречу с Олегом Юрьевым.
Есть в скайпе что-то мистическое; он воплощает колеблющуюся грань присутствия и отсутствия… Присутствовали они или отсутствовали: находящийся у себя дома во Франкфурте-на-Майне Олег Юрьев и его презентуемая новая книга «Стихи и другие стихотворения», ждать которую следует не раньше середины апреля?
Эта недостоверная грань – родная для поэзии Юрьева. Зримый образ возникает и тут же проваливается в никуда, только что вещественный, плотный и вот уже эфемерный, поскольку рожден созвучием, а не внеположной данностью.

по скользким лестницам зари
как за медузою медуза
сплывают света пузыри

ночное мужество замри
дневному ужасу обуза

«Темны» ли стихи Олега Юрьева? Ни в коей мере. Их непонятность вся на свету; это ясная, «светоносная» непонятность перехода внешнего во внутреннее, а внутреннего во внешнее, не до слияния, но до полного неразличения. Слова «бытие» и «небытие» обидно затасканны, но именно это и то сшивает, скользя между ними, птица-игла – многозначный образ, во всех значениях исполненный боли ( «Истолченная мгла просыпается / сквозь решетку в стеклянном огне – / это птица-игла просыпается / и летит к истончённой луне“). Избыточность бытия пуста, и только и может, что напоминать о конце…

Здравствуй, пустая природа –
мытые мая сады,
древ золоченая рота
у серебреной воды,
осы, и красные шершни,
и моховые шмели,
черви, латунные стержни,
выросшие из земли…

…“Пейзажами боли» хочется назвать эти зарисовки-выдохи с их памятью о певце исчезновения Аронзоне. За них книгу еще объявят одной из лучших, если не лучшей у поэта.
Чтение стихов Юрьева продолжили вслед за автором Геннадий Каневский, Михаил Айзенберг, Аркадий Штыпель, Данила Давыдов, Александр Маниченко, Павел Жагун, а Дмитрий Кузьмин, выступавший последним, обеспечил некоторую композиционную завершенность, прочитав фрагмент прозы (она же поэма) Юрьева «Обстоятельства мест».
В качестве постскриптума сам поэт прочел еще несколько стихотворений, которые, видимо, добрали до какой-то пиковой точки в сердцах слушателей – так аплодируют музыке, а не текстам.
Что касается внепоэтической стороны, то все прошло чинно, без помех связи, и, кажется, кофе-машины молчали. Впрочем, было бы странно, если бы перед этими стихами не умалилось обыденное и случайное, заняв на время свое исконное скромное место.

Марианна Ионова