Три царства

При чтении прессы 1920-х годов поражаешься тому, насколько жутко выглядит любая советская газета той поры в сравнении с, положим, «Речью» или «Биржевкой» 1909 года. Не надо, не надо рассказывать про золотые перья Радека и Кольцова! Тупая, прямолинейная пропаганда с дешевыми адвокатскими риторическими приемчиками. Любой современный М.Леонтьев или С.Белковский квалифицированней. Я уж не говорю про культурную часть. Там — беспросветность полнейшая. В «Речи» печатались рецензии Анненского на Гумилева и Гумилева на Кузмина. Невозможно представить себе рецензию Мандельштама на Вагинова в «Правде». При том, что редактировал «Правду» Бухарин. Так что при чтении газет, в самом деле, ощущение такое, что что «в России все сделалось таким плохоньким, корявым, серым»(«Дар»).

Но если сравнить любой советский детский журнал 1920-х годов («Новый Робинзон», «Еж») с «Задушевным словом» — эффект противоположный. Невероятный расцвет культуры на голом месте! Путь от М. Пожаровой до Чуковского и Хармса еще более невероятен, чем путь от рецензии Анненского на Кузмина к рецензии Ермилова на Панферова. Можно объяснить это тем, что к детской литературе обратились писатели, которые в «нормальных» условиях могли бы реализовать себя иначе. Отчасти это так. Чуковский в 1900-е годы был модным критиком. Но, скажем, Маршак был — никем. Стихотворцем второго ряда, вроде своего друга Якова Година.

Если же мы возьмем сборники стихов ленинградского Союза Поэтов и сравним… ну, хотя бы с «Гипербореем», то уровень окажется сопоставимым. Несколько шедевров (Кузмин, Вагинов, Клюев, Заболоцкий) и сравнительно высокий средний уровень (сестры Наппельбаум, Рождественский, Фроман и проч.)Средний уровень чуть ли не «выше довоенной нормы», правда, непонятно, какой в этом прок. Но журнальная критика деградировала так же, как и газетная.

Уровень науки о литературе в СССР в двадцатые годы был, конечно, выше, чем в старой России. Философия потерпела явный ущерб от «парохода».

А если сравнить СССР начала восьмидесятых и нынешнюю Россию?

Прессу нынешнюю читать, разумеется, гораздо интереснее — если говорить о политике, социальных проблемах, быте. Но культурная жизнь в своей наиболее существенной части никак в газетах не отражается, как не отражалась тогда. С детской литературой, кажется, упадок полный, странно подумать, что всего одно-два поколения отделяют нас от Олега Григорьева и Эдуарда Успенского.

Общий уровень поэзии и прозы (считая самиздат и тамиздат) остался примерно прежним или даже чуть-чуть снизился. В сравнении с тем, что печаталось в СССР — сильно вырос, конечно. Очень вырос уровень критики. Как бы мы не оценивали нынешнюю литературную журналистику, но если сравнить ее с Кожиновым и Рассадиным, видно: современный критик, даже не самый квалифицированный, как правило, воспитан на идее эстетического плюрализма. Для условного «Рассадина» это идея странная и неприемлемая. В самиздате хорошей критики тоже почти не было, так что все, что есть в этой области, создано практически с нуля.

Думаю, что и с философией сильный прогресс, а с литературоведением… ой, не знаю.

Новая камера хранения. Обновление сорок второе от 22 октября 2006
www.newkamera.de

СТИХИ

Михаил Айзенберг. Рассеянная масса (стихи)
Игорь Булатовский. Тю-тю (поэма)
Михаил Котов. Стихи

ОТДЕЛЬНОСТОЯЩИЕ РУССКИЕ СТИХОТВОРЕНИЯ
Вольф Эрлих (1902-1937). Вербный торг. Предложено В. И. Шубинским

АЛЬМАНАХ НКХ:
Выпуск 7: стихи Олега Юрьева, Александра Месропяна, Сергея Шестакова и Алексея Феба

СТИХИ НЕОТСЮДА
N 4. Игорь Буренин. хлеб зацвел: черствей шинели

К перемене фамилий

Перемена особо гражданственными гражданами фамилий на грузинские — способ борьбы за дружбу народов если и не слишком эффективный, то оригинальный. Смущает, однако же, вот что. Антигрузинская компания явно идет на спад (по РТР «Мимино» показывают) и скоро закончится. А новоявленные Мочавариани и Тактакишвили останутся со своими новыми фамилиями. Тем временем в Молдавии арестуют российских шпионов-нешпионов, и в ответ Москва начнет депортацию молдавских ремонтников-нелегалов… И что? Тактакившвили, б. Иванов, побежит менять фамилию на какую-нибудь Спозаранку?
Поэтому предлагается следующее. Есть в нашей стране очень красивая и сексуальная актриса Амалия, б. Мордвинова, б. Гольданская, сейчас не помню кто, постоянно меняющая фамилии. Говорят, мания у нее такая, чуть ли не специально с этой целью она выходит замуж и разводится. Предложение: обязать актрису Амалию всякий раз принимать фамилию, характерную для национального меньшинства, в данный момент подвергающегося несправедливым гонениям и вызывающего сочувствие у передовой общественности. Сегодня она, скажем, Амалия Тер-Акопян, завтра — Амалия Ким, послезавтра — Амалия Ставраки…

Интересно, многие ли из присутствовавших на презентации двухтомника Аронзона в пятницу 13, заметили, что в.п.с. был (и даже сказал с трибуны несколько приветственных слов) в разных ботинках?
Сам я заметил это уже по дороге домой…

А двухтомник очень хороший, если не считать неоправданного отсутствия детских стихов и научфильмовских киносценариев (кроме одного). Здесь, думается, сказалось (андеграундное по генезису) представление о том, что даже случайный набросок или нетрезвый экспромт нечто говорит о поэте, а «халтурка», написанная для денег — ничего не говорит. А я думаю, что и то, и другое — говорит, и немало. Так что остается ждать третьего тома. Ужасно жалко, конечно, что пропал диплом по Заболоцкому.

Китайский сон

Снилось мне, что я Китае. И беседую с китайским поэтом. Он — старый китаец в халате, с длинной тонкой бородкой. Вообще-то он крестьянин, у него земля, хозяйство. Землю попашет (или что они там на рисовых полях делают?)- попишет стихи. При этом он бегло изъясняется по-английски, и время от времени достает из кармана халата мобильный телефон и начинает по нему разговаривать.
«Как вы можете писать стихи на языке, где слова состоят из звуков, а не из слогов, где слоги ничего не значат, где нет иероглифов?» — спрашивает он.
«Не знаю» — говорю я. — «А вот кстати, есть одно очень знаменитое русское стихотворение, про которое мне говорили, что это перевод с китайского. Только я не знаю, из какого это поэта, какой эпохи. Не подскажете?»
И я начинаю ему переводить на английский «Вот иду я вдоль большой дороги…»
«Ну, это долгий разговор — отвечает он. — Давайте лучше я расскажу вам обо всех, кто у меня во френд-ленте».
Тут я просыпаюсь.

Не флаг, а…

Во время русско-японской войны 1905 года один из номеров «Весов» был иллюсстрирован исключительно репродукциями японских цветных гравюр.»Мы хотим напомнить — написано было в предисловии — что есть другая Япония, страна Хокусая, а не Оамы». Оама — это был японский начальник генштаба.
К чему я это?
Тут многие вешают грузинские флажки. Флажок я вешать не хочу, хотя он и красивый. А вот повесил бы, например, что-то отсюда:

http://images.yandex.ru/yandpage?&q=683244590&p=4&ag=ih&qs=stype%3Dimage%26nl%3D0%26text%3D%25F0%25C9%25D2%25CF%25D3%25CD%25C1%25CE%25C9

Потому что я очень люблю Грузию Пиросмани. И Иоселиани. И даже против Вазисубани ничего не имею, хотя Олег Юрьев критикует. А уж воды Лагидзе — это рай. Чурчхелу я не люблю, но зато мне очень нравится хачапури…

Но я не понимаю, почему я при этом должен любить буйно-улыбчивого идиота Михико. Буйно-улыбчивых идиотов у нас своих хватает.

Этот рассказ входит в маленькую книгу «Переводные картинки», написанную мной в 2001 году. После этого (и до этого в течение 8 лет) я не писал художественной прозы. В книге 13 рассказов, большинство из которых разрозненно печатались в разных местах. Между тем они сюжетно связаны и составляют единый текст. Этот рассказ не печатался никогда. Его персонажи появлялись в предыдущих рассказах: например, сумасшедший старик с цветком в петлице появлялся в качестве петербургского бомжа, сообщая о себе… впрочем, неважно что…
Прошу прощения у френдов-израильтян, если что увидено субъективно и слишком язвительно — рассказ не о том, в конечном итоге. Все герои и обстоятельства вымышлены, но я действительно находился 3-4 октября 1993 года в Тель-Авиве.

Read more