|
Авторы | Проекты | Страница дежурного редактора | Архив |
|
||||
|
Альманах НКХ Выпуск двадцать девятыйот 28 февраля 2010 Выпуск двадцать восьмой от 8 декабря 2009 Выпуск двадцать седьмой от 4 декабря 2009 Выпуск двадцать шестой от 19 июля 2009 Выпуск двадцать пятый от 2 мая 2009 Выпуск двадцать четвертый от 22 февраля 2008 Выпуск двадцать третий от 28 декабря 2008 Выпуск двадцать второй от 12 октября 2008 Выпуск двадцать первый от 20 июля 2008 Выпуск двадцатый от 17 мая 2008 девятнадцатый от 30 марта 2008 Выпуск восемнадцатый от 02.03.2008 Выпуск семнадцатый от 25.11.2007 Выпуск шестнадцатый от 13.10.2007 Выпуск пятнадцатый от 09.09.2007 Выпуск четырнадцатый от 15.07.2007 Выпуск тринадцатый от 03.06.2007 Выпуск двенадцатый от 25.04.2007 Выпуск одиннадцатый от 31.03.2007 Выпуск десятый от 11.02.2007 Выпуск девятый от 17.12.2006 Выпуск восьмой от 05.11.2006 Выпуск седьмой от 22.10.2006 Выпуск шестой от 17.09.2006 Выпуск пятый от 08.08.2006 Выпуск четвертый от 16.07.2006 Выпуск третий от 25.06.2006 Выпуск второй от 25.05.2006 Выпуск первый от 14.05.2006 |
|
|
|
Выпуск девятнадцатый от 30 марта 2008 г.
кому февраль не в масть и невдомек а там посмотрим что делать с мерзлою землей что делать с мертвым напрасным небом над землею насовсем в конце концов неважно все равно двадцать девятого растраченного напрочь проваливающегося как в сказку на ночь в тяжелый сон в последний день в давным-давно пойдешь один совсем вернешься с мартом а нам тут жить немедленным и смертным темно и стыдно и темно темно <...> собирались на лавочке вечером за двором заводили долгую песню во всю весну там про то что пора коней ковать серебром и одну на всех пора начинать войну там летела простая птица тяжелым днем как быть не знала роняла слова в траву про то что детей пора пеленать огнем про то что время проходит как наяву дождем понедельником шепотом как-то так что сразу и не поймешь почему темно там про то что кровь разбиваясь бьется не в такт часа полтора еще или два как в кино Алексей Порвин * * * Не ранят сердце Севера простое промазавшие стрелы сухостоя: оно, я знаю, очень глубоко: в нем тишина творится под землею, венозной выпускается золою измазать лес со всех его боков. Пруты без оперения крошатся и смотрят ввысь – у сушняка нет шанса вернуться в руки строгого стрелка, и голос засыхающего хруста твердит – внутри безжизненно и пусто, в колчан костра влагая их пока. И вспышка вынет стрелы, и не целясь опутает окрестность, как мицелий, попав в болото, в небо, в пень и ель: ведь свет стреляет метко и не глядя, ему не нужно со сноровкой ладить, когда весь мир – одна сплошная цель. * * * Кто ни зажимал тебя, свирель, пытая полостью твоей Господний мягкий слух, обволакивая, словно вещь простая вещь несложную в закон схожденья двух? Ты – челнок, везущий душу в звук везучий. Сироте грядет отмена сироты – приговор светлейшего из всех трезвучий золотит умы и рты. Сядем, на двоих разложим голос, слово – так, что и не скажешь, где тут чье и чей. Друг на друга глядя, подождем другого сироту простых вещей. Илья Беркович БУРЖУЙКА Твое тепло внезапно, как слеза, Как кровь из незаметного пореза, На черной дверце — красные глаза, Глаза огня, обутого в железо. Сгорел поддон, оливковый чурбан, Сгорела спинка платяного шкафа, Остались только детский барабан, И рукопись неведомого графа. Огонь о забастовке говорит, Уходит в угли, требует приварка, И рукопись не просто так горит, А вспыхивает радостно и жарко. Ладони улетают в теплый Крым, И жгут колени черные штанины Над огненным прочтением твоим Тяжелой и холодной писанины. Вот так, когда учитель говорит И берег сонным снегом засевает, Все дальше лысый лоб его горит, И часовая стрелка застревает. Но вдруг на полированной воде – Луна и лик полярного медведя. Да, правда приплывет на ерунде, В вагоне шума музыка приедет. Бетон, сжимаясь, тянется к плечам, И полчаса влекутся, как полгода, К торцу буржуйки, к серым кирпичам Прижмусь на пять минут перед уходом. И дорога измученной спине Тепла неторопливая опека Как память о сгоревшей в глубине Культуре девятнадцатого века. * * * Богат путеводитель по уму, Гирлянды знаков стрельчатых и кольчатых, Но в самый свет сквозь черепную тьму Меня сопровождает колокольчик. Дилинь-дилинь, тилинь-тилинь, и всё. Зачем я проболтался и раскрылся? Язык увяз, как в дюне колесо, А звонкий корпус ворванью покрылся. Зато теперь у каждого из вас Лежит в кармане бронзовое имя. Попробуйте войти в него сейчас, И встретимся на выходе другими. Олег Юрьев ТОЛСТЫЙ ФЕТ Толстый Фет идет вдоль сада; ночь сквозь прутья палисада с трех концов подожжена; и выходит, полосата, женщина за Шеншина, оттого что он печален. И пока она без сна светит скулкой, как блесна, в круглой комнате без дна, — в антрацит ночных купален насыпается луна. III, 2008 |