ОБ ОПЬЯНЕНИИ

Поляки пьянеют в дупу или даже еще глубже.

Немцы склонны к ненатуральному веселью.

Русские впадают в задумчивость до слез.

Прочие народы к опьянению не способны вовсе и скрывают это постыдное качество, притворно-страстно чмокая над испорченным виноградным соком или наваливая груды льда в ячменную или кукурузную сивуху, чтобы как-то забить ее отвратительный вкус. Или курят сладкую траву, которая на них действует. Они начинают выть и смеяться.

Если вам встретится в Западной Европе или Северной Америке по-настоящему пьяный человек, поскребите его: он окажется русским, поляком или немцем. Или притворяется.

ОКНА В АД

Куда ни глянь, всюду окна в ад.

…иллюминатор стиральной машины, где крутятся в смутно сверкающем барабане носки и рубашки.

…окна подъезжающего поезда; чтó за ними, едва видно: полумрак, уходящие в никуда огни, неясные профили в голубом свете телефонов. Ясно виден только ты сам в сменяющихся затемненных окнах — каков ты есть, каким будешь.

…оркестровая яма. По краям, на медных, что-то временами вспыхивает, как будто музыканты закуривают. Когда они встают и раскланиваются после спектакля, всегда одного-двух недостает — провалились.Но кто считает оркестрантов?

…в какое ресторанное окно мимоходом ни глянешь, за каждым нобискруг — харчевня на пути в ад. Или даже сам ад, где кабатчик — сатана. Блондинки с хвостами тянут пиво из высоких стаканов. Татуированные мужчины со стуком ставят пустую стопку на стол. Или дамы в шанелях сосут устрицу, слегка укалываясь карминными губами, а джентльмены в фиолетовых пиджаках поднимают бокалы с драгоценной пеной выше своих тупеев. Повсюду, даже в какой-нибудь забегаловке на автоколонке, за стойкой у кассы стоит сатана, вытирает руки о передник и постукивет под прилавком копытом. В Средние века была известна только одна харчевня «Нобискруг», сейчас они — все.

О НЕЗАМЕЧЕННОЙ ВОЙНЕ

…почему, например, в Кальве только голуби и никаких воробьев, а, например, в Берлине — одни воробьи, пусть и немного? 

Да и ведут себя эти, берлинские (бурые, т. н. „полевые“), не как наши прежние серые, „уличные“, — нет у них той милой наглости, что позволяла ходить (прыгать) прямо по столикам уличных кафе, искоса наблюдая за пирожной крошкой, и — цоп, фрррр, улетел! Или старушечьи булки из-под носа у раздувающих зоб сизых и мрамористо-красных голубей выклевывать. 

Бурые воробушки чуть что вспархивают с тротуара, колотя с неимоверной частотой крылушками (воробышки колотят крылышками, воробушки — крылушками), превращающимися в две полупрозрачные полусферы с коричневатым мельканьем в глубине, и фьють, и фррр, — и нет их, не рассмотреть даже, а на столик их и овсом не заманишь. Колибри какие-то, а не воробьи. Видно, кто-то их недавно до смерти напугал…

А не война ли все это? — спросит сторонний наблюдатель, бездельный обходчик немецких улиц: одни области остаются за воробьями, другие переходят к голубям, побежденные частично гибнут, частично спасаются в другие местности — словом, исчезают. Всё как всегда. Но как бы назвать ее, эту войну, у всех войн имеются красивые имена (тридцатилетняя, франко-германская, шестидневная)? — ВОЙНА ГОЛУБЕЙ И ВОРОБЕЙ? или ВОЙНА ВОРОБЬЕВ И ГОЛУБЬЕВ?

И что, интересно, думают обо всем об этом сороки-вороны, черные дрозды и — в прибрежных городах — белые, будто бы тонко-фаянсовые чаечки и широкие, черноголовые чайки?..

Ну и кошки, конечно.

кто прыгает к огню
кто ездит по коню
кто любит сердце капитана…
смешное как смола
сухое как игла
больное сердце капитана

Роланд кричит на смерть из рогового рупора
ему несет на блюдечке заря
кишки предателя как розовая руккола
и голубое сердце упыря

над пýстынями черными, над белыми пустынями
тогда светало а теперь закат
и под гору идет с худыми свиньями
и холстяною наволочкой кат

труби дурак – что дальше? – рай: свечение
над тундрами лучистых батарей
труби труби – а дальше ад: лечение
в огне развоплотившихся царей

Роланд кричит на смерть но ей не страшно – гурии
ждут мавров там но больше никого
а страшно знать что вещи – аллегории
не означающие ничего

и страшно слушать как навроде кенара
кричит солдат сжимая кость слона
и фыркает на недотепу кесаря
напрасно победившая луна

и к ней идет палач с ненужною секиркою
за ним лиценциат с восьмеркою в уме
а следом наш начальник с новой дыркою
куда упасть тебе и мне и тьме

.

ЕЩЕ О ГОЛУБЯХ

Голубь внизу, на мостовой, и голубь наверху, на крыше, — две совершенно разные птицы.

Внизу это всякому известное кроткое неуклюжее существо, торопливо выклевывающее что-то из собственного полузасохшего дерьма.

Наверху — маленький орел, элегантный боец и яростный падишах своей голубки.

Или нетрезвый поэт, глухо повторяющий: “Дай денег, дай денег, дай денег!” Когда же устает и смолкает, голубка отвечает тоненько, но решительно: “Нет денег, нет денег, нет денег!.. И не будет! И не будет!”

Но кто тогда стоит на головах у Пушкиных и Гоголей, у Гете и Шиллеров — нижний, пачкун, обливающий носы и щеки классиков полузастывающим, еще стекая, белым, или же верхний, герой и поэт?

Или какой-то третий вид — средний: живущий на памятниках, не подымаясь выше головы, не опускаясь ниже плечей?

статья в газете «Франкфуртер Рундшау».

О ГОЛУБЯХ. КАЛЬВ, ИЮНЬ 2015О ГОЛУБЯХ. КАЛЬВ, ИЮНЬ 2015

Хорошо жить высоко и близко.

Голуби бормочут и стонут на коньках крыш, как за стенкой коммунальные соседи: слов не разобрать, но, может, ругаются? Или просто рассказывают друг другу о событиях дня?

Захлопали крыльями, скрипя улетели.

Голубь целуется с голубкой, она даже присаживается — от томления и утомления. Прилетает еще голубь. Первый бежит за ним по коньку, грозно кивая, тот — от него. Срывается с крыши, улетает. Возмущенный первый еще долго крутится вокруг своей оси.

Голубь взобрался на голубку, расправил крылья, как орел, и победно забил ими. Через две секунды они уже незнакомы и летят в разные стороны.

Других птиц тут не водится, даже воробьев. В детстве воробьев было несчетно, теперь, видимо, вымерли.

А из животных — только люди и кошки.

СТИХИ
Михаил Айзенберг. СНИМОК, НЕ ПОПАВШИЙ В ПРОЯВИТЕЛЬ

О СТИХАХ
Ольга Балла о стихах Алексея Порвина

ЛЕОНИД ИОФФЕ (проект Михаила Айзенберга)
Леонид Иоффе. ЧЕТЫРЕ СБОРНИКА. М.: 2009
Зиновий Зиник. ИЕРУСАЛИМСКИЙ КВАРТЕТ

Сетевые издания «Новой Камеры хранения»
АЛЬМАНАХ НКХ (редактор-составитель К. Я. Иванов-Поворозник)
Выпуск 61: стихи Михаила Айзенберга (Москва), Олега Панфила (Кишинев) и Виктора Лушина (Нью-Йорк)

НЕКОТОРОЕ КОЛИЧЕСТВО РАЗГОВОРОВ (редактор-составитель О. Б. Мартынова)
Выпуск 29
Олег Юрьев: БЕЗ ВЕСТИ ПРОПАВШИЙ: Артур Хоминский как учебная модель по истории русского литературного модернизма