Текущее чтение: Александр Введенский. ВСЁ

Должен сказать, что, будучи владельцем пресловутого двухтомника, особо вчитываться не собирался: текстологические различия — вещь в большинстве случаев интересная только для текстологов, а корпусы обоих изданий в основном совпадают. К сожалению, за прошедшие годы никаких залежей рукописей Введенского не открылось, что, конечно, бесконечно печально. Особо острую фантомную боль производит роман «Убийцы вы дураки», но не будем о том, чего нет, а будем о том, чего есть.

Я собирался только проглядеть аппарат и приложения — чтобы составить собственное мнение, ибо уж очень наезжают на Анну Герасимову ревнители филологизма. Это меня удивило — у меня есть ее Вагинов, выпущенный некогда в томском «Водолее», и, на мой вкус, это практически идеальное издание. «Только проглядеть», конечно, не получилось — и самое главное, что могу сказать после суточного чтения: я очень рад, что эта книжка у меня есть и вообще, что она есть.

Чего многие не понимают или не желают понимать — это, собственно, и не книжка никакая, а своего рода базовая библиотека по Введенскому, составленная из необходимых с точки зрения составителя текстов. Совершенно необязательно быть полностью согласным с этим выбором (я бы, к примеру, очень легко обошелся без эссея С. Бирюкова с плоскостями вроде Тут «кости» рифмуются с «гости», это рифма, вероятно, идущая из фольклора, следовательно, архетипическая — бессмыслица, да не та!), но главное: для начала нужно понять конволютную природу «ВСЕГО». Здесь собрано, конечно, не всё по Введенскому и, конечно, не все достаточное по Введенскому, но здесь, несомненно, содержится необходимый набор текстов и сведений — с некоторыми излишествами, как известно, тоже необходимыми. Т. е. не специализированный на обериутах читатель получает вместе с корпусом произведений Александра Введенского и набор текстов, которые он, в сущности, должен был бы немедленно пойти повсюду разыскивать, чтобы оказаться в состоянии этот корпус хоть до какой-то степени адекватно прочитать. Здесь — и я считаю эту идею чрезвычайно правильной со стороны Анны Герасимовой — невыполнимая повинность эта с него одним движением снимается.

«Разговоры» Липавского, «Возражения» Заболоцкого и статьи Якова Друскина являются, как известно, основополагающими текстами, без которых не может обойтись никакой читатель, желающий что-то понять в поэтике Введенского (и не только Введенского, но и Хармса). Прекрасная деловая статья А. Дмитренко о ранних годах Введенского и летопись его жизни и творчества А. Крусанова, а также воспоминания пасынка Введенского Бориса Викторова с включенными в них материалами следственного дела и послевоенными письмами ленинградских друзей Введенского его вдове, а также переписка Введенского и Хармса предоставляют собой необходимую биографическую основу для представления о его личности и жизни.

Отдельно нужно сказать, что таким образом составителю удалось спасти из небытия погребенные малотиражностью и/или удаленностью места издания книги и материалы. Допустим, лично у меня есть переписка Хармса и Введенского, в свое время я ее заказал из Парижа, или, например, крусановская летопись в белградском сборнике материалов (я о нем как-то даже писал). Но теперь они — и не только они! — сохранены в московском издании, пошедшем уже вторым трехтысячным тиражом, и работают сразу и непосредственно «на текст». Это очень большое дело, как мне кажется.

О воспоминаниях Викторова, кстати, должен заметить, что они и сами по себе довольно любопытны. Это такая раздраженная харьковская проза, имеющая довольно много интонационно-стилистических сходств с тем, что в литературном смысле производится в этом городе, по всей видимости, относящемся к тем немногочисленным и непонятно по каким причинам возникающим городам, обладающим чем-то вроде собственного сознания, которое имеет обыкновение вы(с)казываться через сочинения происходящих из них писателей. Таков, например Петербург. А Москва не такова. Судя по всему, не таков и Киев. В конце XIX-го — начале ХХ-го вв. Одесса была таким сознанием, т. е. живым существом, но, кажется, померла. А Харьков вот жив — ну, он еще молод: родился в таком качестве совсем недавно, судя по всему только после войны — т. е. когда Одесса померла.

Но это отступление. Возвращаясь к Борису Викторову, хотел бы отметить два существенных, с моей точки зрения, обстоятельства:

1. По его тексту очевидно, что он вовсе не бескультурный и недалекий советский инженер, великого своего отчима, в сущности, и не ценящий и превыше всего ставящий Евтушенку, как его часто изображают, а человек сложный, путаный и разный. Но стихи Введенского любящий и память о нем бережно хранящий. Ну, не без инженерства и, вероятно, не без Евтушенки, но — что очень ценно — без попыток навязать эту Евтушенку Введенскому, без попыток изобразить, что он что-то понимает там, где ничего не понимает.

2. Очевидно также, что он не только формальный «законный наследник», но и по сути, «по справедливости» наследник единственного отца, который у него был. И, соответственно, имел не только юридическое, но и моральное право отказать нахамившему ему Мейлаху. Надо сказать, очень показательными является ирония по поводу чувствительности харьковского наследника: «…издание Мейлаха не было своевременно прислано харьковским родным поэта, издатель не вполне аккуратно обращался с рукописями и т. п.» — пишет, например, в недавней рецензии Кирилл Корчагин. Такое ощущение, что нынче как-то уж очень легко принято прощать обиды, особенно нанесенные другим людям, особенно если обижающий коллективным сознанием произведен в good guys. Я бы лично не то что за половину, а даже за одно-единственное «не вполне аккуратное обращение с рукописями» такого рода навсегда вычеркнул бы человека из числа знакомых. И заодно, если уж об этом зашла речь: Кирилл Корчагин пишет: «К выходу «нового Введенского» история с правами прояснилась: оказалось, что никакому Глоцеру они не принадлежали, но последний, обладая юридическим образованием, при поддержке пасынка Введенского Б. А. Викторова крайне эффективно эти права себе присваивал, в том числе в судебном порядке, что, конечно, характеризует отечественные нравы ничуть не меньше, чем характер самого Глоцера» Не знаю, почему у Кирилла Корчагина не было так долго «ясности с правами» (скорее у него нет ясности с юридическими понятиями) — с самого начала, с самой середины 90-х гг., было известно, что Глоцер уполномочен наследниками. Никаких прав себе Глоцер не присваивал, а поступал в соответствии с правами, предоставленными ему доверенностью наследника, что, собственно, ясно и из упомянутого отчета Мейлаха, в котором он, конечно, бескорыстный ангел, Глоцер — злодей, а Викторов — дурак. Кстати, тот факт, что в России признаны законные юридические права наследника-иностранца и, соответственно, его доверенного лица, характеризует российские суды и «нравы» с самой благоприятной, даже, возможно, нереалистически благоприятной стороны. Совсем другая история с правами на Хармса, присужденными американским, а затем немецким судом живущему в Америке сыну Марины Дурново. Тот никакого отношения к Хармсу не имел, Дурново в права наследования не вступала, да и, насколько известно, отказывалась от всяких прав. Вот если российский суд тоже признал эти права Вышеславцева — то вот это как раз «характеризует отечественные нравы»: типичное низкопоклонство перед Западом. А насчет Введенского и всей истории с Глоцером нужно отдавать себе отчет в одной вещи: в этой истории, как я теперь впервые отчетливо понял, все же виноват один-единственный человек — Михаил Мейлах, обидевший Бориса Викторова (даже если он такой, каким его Мейлах описывает) и его мать, вдову Введенского, которая так и не подержала в руках ни одного подготовленного Мейлахом издания своего мужа. А Глоцер их, видимо, не оскорблял. Если бы и Мейлах их не оскорблял, хотя бы неприсылкой изданий и неаккуратным обращением с рукописями, права никогда не попали бы в единоличное распоряжение Глоцера, каким бы он ни был и как бы ни интриговал. Персону Глоцера обсуждать не будем.

Что же касается Герасимовой, ее статьи и комментариев, то могу сказать, что претензии к ним не очень понятные. Статья мне понравилась: в ней есть собственные представления о природе поэтики Введенского, о том как это работает и как это можно понимать (что редко встречается). Если бы Кирилл, например, тот же Корчагин внимательнее прочел статью и, может быть, другие тексты Герасимовой об обериутах, то заметил бы, вероятно, что понятием «смешное» она пользуется не в бытовом, а во вводимом, почти терминологичном смысле, необходимом для различения с «комическим». Но, кажется, она теперь у добрых людей заместо почившего Глоцера bad guy, так что тут уже не до подробностей, конечно.

Комментарии, на мой взгляд (хотя я, конечно, не филолог и не притворяюсь), более чем корректные, а для неакадемического издания, может быть, иногда даже излишне академические в смысле вариантов чтения и написания, а также вполне обильного привлечения комментариев предшественников — того же Мейлаха, Александрова, да и Якова Друскина. Ну а то, что постоянно звучит живой голос комментатора — с отступлениями, личными высказываниями, иногда просто шутками, — так это мне скорее нравится. От некоторых мест получил отдельное литературное удовольствие, между прочим. От такого например:

Но верблюд сказал дурак — в ПСС: но верблюд сказал: дурак; у А. Александрова: Но верблюд, — сказал дурак, из чего следует, что расставлять знаки препинания в чужом тексте дело неблагодарное.

Воистину так!

Очень опять же рекомендую статью Герасимовой 1994 г., помещенную в приложение: «Бедный всадник, или Пушкин без головы» — отличная! Еще раз демонстрирует, что Анна Герасимова относится к тому очень небольшому количеству людей, которые действительно понимают о чем и зачем всё это, и, главное, как это работает.

Замечательно, конечно, у Анны Герасимовой это ее сочетание полного отсутствия филологического тщеславия (что, вообще говоря, не означает отсутствия честолюбия) с уважением к собственной человеческой личности, к своим мнениям, ощущениям, наблюдениям, восприятиям. К собственной человеческой истории, в т. ч. и в смысле отношений с филологией, к ее праву быть зафиксированной в статье, в комментарии. У адептов «чистого филологизма» получается обычно наоборот. Именно это редкостное сочетание привело, я думаю, к решению создать лежащую передо мной «Библиотеку Введенского в одном томе». «Нормальный» филолог переписал бы все, что смог, своими словами, сослался бы, конечно, чин по чину — статья была бы на треть книги, библиография еще на одну треть, и ни один коллега не удивился бы. Герасимова взяла целиком то, что ей показалось необходимым для сопровождения корпуса Введенского — в том числе и потому, что щедра и великодушна.

Я глубоко убежден, что филология — служебная наука, что она должна обслуживать читателей и/или писателей, проще говоря, литературу. А не наука «для себя», рассматривающая существующие в мире литературные тексты (и их авторов) как обслуживающий материал для создания монографий, диссертаций и докладов на научных конференциях (в которых, конечно, ничего дурного нет). Другими словами: литературоведение не ведает литературой и не ведет ее, а предоставляет ей материалы (в широком смысле, включая сюда идеи и представления), полезные для практического самопознания и воспроизводства. И — иногда, в особо счастливых случаях — развития. Филология Герасимовой удовлетворяет меня в этом смысле полностью — она в лучшем смысле слова служебна. Т. е., говоря словами того же Введенского (не раз уже цитировавшимися), «приглашение меня подумать».

В общем, книга совершенно необходимая.

Текущее чтение: Александр Введенский. ВСЁ: 52 комментария

  1. Ох, какое спасибо. Только что прочла статью Корчагина и призадумалась: а может, я действительно чего-то не так делаю. А теперь вижу: нет, все так на самом деле.
    Вот это подарочек среди ночи! глубокой темной ночи посреди Севастополя, у самого синего моря, глубоко внутри подготовки второго издания стихов Вагинова, которое, конечно же, пришлось переделывать на 70, а то и более процентов.

  2. Ну, слава Богу. А то я тут давеча осмелилась похвалить эту книгу, и разгорелась буча, после которой целая семья рафинированных питерских филологов перестала со мной здороваться :)

  3. Олег, спасибо за такой обстоятельный разговор об этом издании.
    У меня есть двухтомник 93-го, и я полагал, что этого достаточно.
    Теперь же обязательно куплю ВСЁ :)

    • Ну, в некотором смысле и достаточно. Тем более, что у Вас, вероятно, и перечисленные базовые тексты есть или Вы их читали.

      Это издание очень удобно для «невиноватых», как говорили в пору моей молодости, т. е. для первого, но основательного знакомства, или же для постоянного чтения и размышления.

  4. Воспоминания Викторова в самом деле очень многое проясняют и уточняют — включая и историю с неэвакуацией, и автора характеризуют как вполне адекватного человека. Почему он связался с Глоцером — понятно. Но почему он, после нескольких лет полного неиздания Введенского, не почувствовал, что дело как-то неладно, и не пересмотрел контракта?

    • Ну, это уже психологические тонкости. Вероятно, Глоцер ему вполне убедительно описывал причины, по которым всё это происходит (и происки соответствующих врагов, желающих обидеть и ограбить).

      Подумай сам: человек пожилой, утомленный, живет в Харькове, не очень представляя себе, как всё происходит в издательском смысле — ни в «Новой России», ни на Западе. В состоянии круговой обороны. И, несомненно, ему важнее обращение с ним, отсуствие ощущения, что его держат за лоха, чем какие-то непосредственные «доходы».

      И еще одна вещь: почему никто к нему не пришел, кроме Мейлаха и Глоцера и не постарался его убедить? Хотя бы, например, харьковское «Фолио» или как оно там называется — это большое, коммерческое издательство. Могли бы издать Введенского хотя бы «для распространения на территории БГО «Украина»». Получается, помимо всего прочего, что всем на это было наплевать, кроме Мейлаха и Глоцера в их позиционной войне. Да вот и кроме Ани теперь…

      Я вот тут об интересном парадоксе задумался — что смерть врага стала «другой стороны» катастрофой: если бы Глоцер сделал одолжение и дожил до четырнадцатого года, то ничего бы всего это не было!

      • Нет, 2014 год не при чем, реабилитация в 1964 — прибавь семьдесят. Но даже более того: для прижизненного неопубликованных текстов семьдесят лет отсчитываются от даты первой публикации — таковы нынешние правила!
        Подступится к Викторову пытались, насколько я знаю, он всех отсылал к Глоцеру.

        • Мейлах пишет, что авторские права наследников репрессированных писателей были продлены на 50 лет, т. е. в данном случае, именно до 2014 г.

          И текст его знаменитый заканчивается так: «А «вето» на переиздание Введенского заканчивается в 2014 году — остается побольше стоять на голове, заниматься гимнастикой и принимать пищевые добавки либо вспоминать аснекдот о Ходже Насреддине, побившемся о заклад, что за десять лет он выучит говорить осла…» («Введенский: сорок лет спустя», цит. по «белградскому сборнику»).

          Я бы вообще, конечно, сказал «об заклад», а не «о заклад»…

            • Американский суд на это всё просто положил — будет он разбираться с дикарями и ихними законами, если речь идет о правах гражданина С.Ш.А. и штата Техас (кажется).А немецкий тянулся вечность и утомил участвующих «с нашей стороны» (т. е. даже два суда это было, с двумя разными издателями) — с одним адвокатом мы разговаривали, по-моему, не было никаких шансов, что он хоть что-нибудь поймет в этой коллизии. Соответственно, никаких шансов на то, что он может выиграть процесс. Подробностей я не помню, но одно издательство сломалось и пошло на соглашение, а второе — еще меньше и беднее, чем первое.

              Вот я и говорю: все эти хваленые «правовые государства» — это сплошная реклама кока-колы.

              В Америке вообще все решает адвокат. Дорогой адвокат из богатой и влиятельной конторы пробьет практически любой приговор.

        • Простите, но ведь это была не реабилитация, а прекращение дела. Введенский же не был осуждён.
          Его по делу 41-го года и незаконно репрессированным вряд ли можно назвать (несправедливо репрессированным — да, наверное. Хотя, помнится, и на этот счёт разные точки зрения высказывались по выходе книги «Всё»).
          Во всяком случае, смерть под следствием в заключении не отменила Введенского как советского автора до самого 64-го года.
          В той же книге «Всё» (в «викторовской» части, кажется) опубликовано письмо Друскина Викторовой, где тот рассказывает об изданиях Введенского 50-х — начала 60-х с тем, чтобы Викторова озаботилась на предмет авторских отчислений. Очень интересно, озаботилась ли она.

          • С точки зрения советской юстиции это было все равно: если человек был арестован, он нуждался в реабилитации, независимо от того, дожил ли он до суда. А было это прекращение дела или отмена приговора — неважно. Маршал Блюхер тоже умер до суда.
            А то, что детские стихи Хармса и Введенского изредка переиздавали в 50-е — цензурный недосмотр. В детской литературе это случалось. Тем более после 1955.

            • У Хармса первая посмертная книга, по-моему, 62-го года. А Введенского издавали довольно активно с середины 50-х (как редко кого из уже покойных «советских» детских поэтов издавали).

          • Сначала ищу на немецких сайтах, вроде Экспресс-книги.де, если на них нет — то заказываю в Озоне или Лабиринте. Озон правда в Германию не доставляет, приходится озадачивать друзей и их родителей. А поскольку мы в Германию ездим периодически за жильём присмотреть, заодно и посылки получаем.

            А в Швейцарию я не заказываю, я вообще с этой страной в контрах :-) Тут сыро и тоскливо, тут нескончаемые стройки-ремонты на дорогах и не только, и какой-то кондовой, квасной, нет Ovomaltin-овый патриотизм, да здравствует август, когда мы наконец вернёмся домой, в Хоххайм, который на Майне.

            • «Озон» присылал нам один раз книжку, но это было давно.

              Цюрихский магазин (забыл, как называется) — очень дорогой, но очень хороший.

              Когда Вы вернетесь домой (добро пожаловать!): у нас тут во Франкфурте есть магазин «Книжник». Там ничего особенного нет, но можно через них заказывать, они всё найдут, я думаю.

  5. А Вам не попадалось харьковское (отдельное, не сокращенное) издание воспоминаний Викторова? Я вот как раз вчера начал его читать и сравниваю оба тома. По-моему, тут его текст интересней и сделан лучше . Во всяком случае начало )

    • Нет, мне оно, конечно, не попадалось. Это я, собственно, и имел в виду (в том числе): включение в конволют просто спасло (по крайней мере для меня и прочих нежителей Харькова) этот в высшей степени любопытный текст (даже если и есть какие-то различия).

        • Ну, это, конечно, совершенно необязательно теперь, когда есть эта книжка, но если ему это не слишком тяжело и не слишком дорого, то я, конечно, как латентный библиофил буду очень рад.

  6. Дорогой Олег,
    не без некоторого колебания оставляю этот комментарий. Спасибо за правовые уточнения — здесь, извиняюсь за невольный каламбур, Вы правы: необходимыми знаниями для полного понимания юридической стороны вопроса я не обладаю и, будь моя воля, вообще бы этого не касался, если бы «глоцериана» не определяла во многих отношениях политику этого издания. С другой стороны, замечу, что именно в описанном мной виде передавал эту историю небезызвестный издатель данного тома на упомянутой презентации в московской «Гилее», чему наверняка ей свидетели (да и записи этого мероприятия на разные звуковоспроизводящие носители очевидно существуют). Подобная доверчивость — конечно, mea culpa.
    И еще на один тезис я хотел бы обратить внимание: Вы считаете, что филология — дисциплина служебная, но и я считаю ровно так. Собственно, основная часть моей рецензии посвящена именно тому, что служба эта, с моей точки зрения, осуществлена не вполне удовлетворительно. А «водолеевский» сборник Вагинова того же составителя все же отмечен в цитируемом Вами тексте как издание (с необходимой оговоркой: для своего времени) приближенное к идеальному.

    • Дорогой Кирилл! Значит, расхождения между нами — в данном случае — в определении того, в чем эта служба заключается. Ваши претензии к аппарату показались мне неубедительными, хотя, если Вы обратили внимание, я не рецензировал Вашу рецензию, обратившись к ней в связи с правовым аспектом, который кажется мне важным и сам по себе, и для конкретной ситуации. Я прежде всего высказывал свои личные ощущения и суждения, сформировавшиеся в результате непосредственного чтения. Если мне система приложений очень нравится и как идея, и как ее конкретное воплощение, а комментарии удовлетворяют, то это и означает, что я с Вашей рецензией не могу согласиться.

      Меня, собственно, и8 мейлаховский двухтомник устраивает в основном. Просто это другого типа издания.

      Что меня не устраивает, тал это противопоставление «хорошего и заслуженного» Мейлаха «нехорошей и потерявшей филологическую квалификацию» Герасимовой, начатое еще моментально вслед за выходом «Всего» выскочившей рецензией Морева.

      • Надо сказать, что рецензия Морева в сущности гораздо более бескомпромиссна по тону, но это тонкости.
        Про bad/good guys я понял и вовсе не хочу пытаться Вас переубедить или что-то в этом роде (равно как и не ожидаю согласия со своей рецензией). Но мне показалось, что пару акцентов я все-таки должен расставить, коли я написал цитируемый текст, а данный ресурс предоставляет нам возможность непосредственной коммуникации.

Добавить комментарий