|
Олег Юрьев
МАЛЕНЬКИЙ ПОГРОМ В СТАНЦИОННОМ БУФЕТЕ
маленькая еврейская трагедия (1)
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА Авремл Дворкес, хозяин буфета на станции Дворки. Двойра, его жена. Шмулик, их сын. Янкель, слуга. Пасулько, телеграфист, Мирон, стрелочник — железнодорожный персонал. Отец Константин, священник из соседнего села Полянки
ДВОРКЕС. Подкинь-ка мне немножечко ножниц, Двореле, а?— а я зубчики вырезывать стану. ДВОЙРА (с трудом разгибается — черноволоса, броваста, лицом резка — иронически). Зубчики? ДВОРКЕС. А что? Или тебе что кажется?— зубчики не нужно? Знаешь что, Двойра, на это я тебе, кажется, скажу тогда... ДВОЙРА. Авремл, а я тебе, кажется, тогда так отвечу: зубчики или незубчики, я лично себе и знать-то даже ненавижу, так что мне никак и казаться не может — зубчики или незубчики. Но как мне может казаться, Авремл — Авремл, слышишь ты еще или нет? — так это то, Авремл, что ты, Авремл, мог бы уже и отстать от женщины, наконец, если уже она моет пол... ДВОРКЕС (саркастически). ...наконец! ДВОЙРА (наклонившаяся было, быстро разгибается). И наконец! Да, наконец! А коли жаждешь покорячиться сам случайно — так я не возражаю — нa пол, нa тряпку, нa все... а я иду себе вырезывать зубчики! (Возвращается к прерванной деятельности.) ДВОРКЕС (рассудительно). А как же, Двойра, скажи— страшно это узнать интересно — станешь ты вырезывать зубчики,. когда в тебе... глаз кривой?! ДВОЙРА (быстро). А в тебе нос. ДВОРКЕС (осторожно проводя указательным пальцем по своему носовому хребту). Двойра! Я тебя умоляю! Заруби себе, если у тебя есть где: кривой нос пока что ни единому на свете созданью Божью не смог еще воспрепятствовать вырезывать зубчики! (Любовно разглядывает на свету керосиновой лампы создание рук своих.) ДВОЙРА (буквально выстреливается с полу). Авремл!!! А я говорю тебе — таки уже серьезно! — с теми зубчиками лучше отцепись от своей жены, иначе у ней разрыв сердца окажется... и, слышишь, Авремл? — я сейчас же съезжаю к маме, а у ней также окажется разрыв сердца, и... ДВОРКЕС. А интересно было б узнать, Двореле, скажи мне это, я очень-очень тебя прошу — что же вы с моей тещей, мадам Полянкер, станете себе делать с двумя рваными сердцами и ни с одного рваного рубля денег, а? ДВОЙРА (звучно шмякает тряпку об пол). Все! Мое терпение на тебя таки исчезло! Прощай!!! (Наклоняется и ожесточенно трет пол.) ДВОРКЕС (после паузы). Все это страшно хорошо, но где ж тогда наши ножницы, н-н? Двойрочка, скажи мне, я тебе прошу — просит твой муж... слышишь, Двойра, нет? Молчание. Ну, тише, тише, что ты кричишь? Я уже иду. Я почти что их уже нашел, сейчас. Сейчас мы с тобой вырежем страшно хорошие зубчики. Да, Двойрочка? Мадам Дворкес ожесточенно возит тряпкой по полу. Дворкес, осторожно ступая, подходит к буфету и выдвигает один за одним все его многочисленные ящички. Ну? И где же ж они? Тебе как кажется, а? ДВОЙРА (снизу, торжествующе). А я, знаешь, у тебя спросить хочу, Авремл, иначе...— раз если уже ты не видишь, чего есть прямо под твоим кривым носом, так у кого ж из нас глаз в таком случае кривой? Дворкес. В буфете. Их. Нет. ДВОЙРА. Ха-ха! ДВОРКЕС. Я не знаю ха-ха или хи-хи, но в буфете их нет, я тебе это говорю! ДВОЙРА. Он мне это говорит! Слушай, ты как, отстанешь сегодня или же сегодня не отстанешь, скажи сразу, чтоб я уже знала. (Отрывается от своего занятия и подходит к буфету. Оглядывает и по очереди задвигает все его ящички.) Таки да... нет... ДВОРКЕС. А может быть, ты немножечко там понюхаешь, а, Двореле? У кого-то, я слышал, здесь нос был страшно прямой... Ты нюхай, нюхай, старайся, может, он у тебя покурносеет от усилий... Во станешь красивая! Ц-ц-ц! ДВОЙРА. Авремл, это тебе такое наказанье — Бог забрал у тебя эти ножницы, чтоб ты чрезвычайно задумался за свое отношение к семье. ДВОРКЕС (жалобно). А зубчики? Двойра разводит руками, дескать, как ни прискорбно, а придется без зубчиков. Женщина! Ты отвратительно мне ведешь хозяйство! И где уже мои ножницы! У них как, ноги есть? Они что, сами ушли? (Упирает в Двойру укоряющий перст.) Женщина! Ты их утеряла! ДВОЙРА. А когда я, интересно, что тебе теряла, а? Дай себе вспомнить, ротозев! Это, скорей, ты... да Янкель твой нахальнющий... их пропили! ДВОРКЕС. Женщина! Я есть владелец питейного заведенья, а никак не посетитель такового, — как же я могу что-нибудь пропить?.. а, неумная? ДВОЙРА. А Янкель твой, он что, тоже уже владелец, н-да? То-то же, я вижу, он здесь всем и распоряжается... а ты скачешь под его дуду! ДВОРКЕС. Короче, я сейчас вызываю свидетеля Янкеля и рассуждаю все дело по мудрости своей, как царь Соломон. ДВОЙРА. Из тебя такой же Соломон, как из меня царица Савская... или генерал- губернаторша. ДВОРКЕС (надменно). Женщина, это несомненно, что ты не царица Савская и даже не генерал-губернаторша. Но что же из этого проистекает. Из этого, жизнечка моя, проистекает всего лишь, что я, конечно, не являюсь — как твой муж — царем Савским или генерал-губернатором... Но никто, женщина, ты слышишь это, никто, нигде, а также никогда, опираясь на твое утверждение, не смог бы доказать, что я не есть царь Соломон. (Опережая желающую нечто ответить Двойру.) Янкель, Янкель!!! Входит Янкель, насвистывая фрейлахс. Это рыжеватый молодой человек с пейсами, заложенными за уши, и в клетчатом картузе. В нос как будто на треть налита вода, которая и плещется на дне. Заметно хромает. Одет, как и Дворкес, в безрукавку поверх рубахи (только его рубаха поярче) и в мятые штаны. ЯНКЕЛЬ (весело). Чего это? Изволите чего, пан Дворкес, или как-с? ДВОРКЕС (строго). Янкель, чрезвычайно себе запомни и раз и навсегда: в еврейском доме не свистят. Свистят лишь одни лишь Иваны! ЯНКЕЛЬ. Заблуждаетесь, пан Дворкес, Иваны совершенно не свистят, Иваны насвистывают! ДВОРКЕС. Хм... А раз ты, Янкель, умный такой, ответь-ка мне скорей на один крошечный вопросик: скажите, реб Янкель — а у ножниц есть ноги? ЯНКЕЛЬ (уверенно). Есть! (Показывает двумя пальцами, какие у ножниц ноги.) ДВОЙРА. Куда ты задевал наши последние ножницы, выкрест? Отвечай или мы тебя вышвырнем и ты будешь пасти свиней у своих Иванов, раз уже ты так хорошо знаешь, свистят они — или же насвистывают! ЯНКЕЛЬ. Мадам Дворкес, это же даже совершенно не стоит труда быть выкрестом, чтобы знать, мадам Дворкес, что свиньи — хрюкают, а вовсе не свистят или же насвистывают. (Торопливо.) А ножниц я ваших не трогал, ножницы мне ваши без интереса, мадам Дворкес! ДВОРКЕС. Но я же должен вырезывать зубчики!!! М-м... Янкель, а у тебя есть ноги? ЯНКЕЛЬ. Что-то вы сегодня, пан Дворкес, крупно интересуетесь ногами. К чему бы это? ДВОРКЕС. Я тебя спрашиваю, отвечай как есть. Или как нет. ЯНКЕЛЬ (неуверенно). Ну... есть... ДВОРКЕС. Тогда бери их в руки... ДВОЙРА. А вот этого у него как раз и недохваточка, на горе наше... ДВОРКЕС. ...и беги в Полянки, к моей теще, мадам Полянкер. За ножницами. И чтоб через сорок минут здесь! Ясно? ДВОЙРА. Какой ты умный, Авремл! Ты думаешь, тебя Бог не накажет, да? Ты думаешь, что если у этого молодого человека из хорошей семьи одна нога немножко хромает, так ты можешь уже над ним издеваться, как надо мной, да? Ты думаешь, что если я дала ножницы моей маме на несколько дней, чтобы она ногти себе постригла, так ты можешь вырывать их у нее прямо из рук? И скажи мне, умный Авремл, как ты без этого безногого и безрукого Янкеля обслужишь господ с виленского скорого, которые, может быть, захотят скушать куриную ножку или яичко в мешочек? А?! ЯНКЕЛЬ (лживо-огорченно). Да-а, пан Дворкес, видите, никак... Хотите, я Шмулику скажу... (Торопливо выходя.) Ему нужно даже... навестить свою бабушку... (Уже из-за двери.) Пусть она его таки убедит учиться на раввина, а не на машиниста... ДВОЙРА. И ты пошлешь ребенка в ночь из-за этих идиотских зубчиков? Одно горе с тобой... Только через мой труп! Слышишь, только через него! ЯНКЕЛЬ (появляется, в дверях). Мадам Дворкес, если вы хотите лечь трупом, то перегоняйте скорее вашего Шмулика, и лягте... а то он уже наверно у самых Полянок... так дунул... А мы, значит, пока полчасика порепетирим... ДВОЙРА. Ты слышишь, Авремл, как этот твой Янкель надо мной издевается? Ты его для этого себе нанял, да? Скажи же мне, Авремл, для этого? Сам уже не можешь и его нанял, да? ЯНКЕЛЬ (преувеличенно-испуганно). Пан Дворкес, так мы с вами не договаривались! Контракт же есть! (Роется в карманах.) Дворкес пожимает плечами. Пауза. ДВОЙРА. Ну... я в кухню... Кто-то же должен!.. (Уходя.) Шмулик, если вернется до поезда, шлите ужинать... После мамы у него нет никакого аппетита!!! (Выходит.) Дворкес садится на свое прежнее место, а Янкель взбирается на другой, левый конец стола и принимается болтать ногами, при этом нарочито хромая. После непродолжительного молчания. ЯНКЕЛЬ. Абрам Исаакович, а вот вы когда в последний раз «Критику чистого разума» читали? Скажите. ДВОРКЕС. Да давненько, Яша, годика четыре как... Сам же знаешь, как это сейчас...— поезд, поезд... Где же здесь?.. А что? ЯНКЕЛЬ. Да нет, ничего... Так... Я тут просто размыслил... ну, насчет императива, этого... категорического... Ну, чего сейчас-то?.. Хотя, если вы уж так сильно интересуетесь, то... Все дело в проблеме пола!!! Что вы себе считаете насчет проблемы пола, Абрам Исаакович? Что?! ДВОРКЕС. Пола? Проблемы? А вот мы спросим у Двойры сейчас. Двойра!!! ДВОЙРА (появляясь в дверях). И ну? ДВОРКЕС. Двойра, скажи, радость моя, а что же ты себе считаешь насчет проблемы пола? ДВОЙРА (после некоторого внутреннего сосредоточения). Я считаю... я считаю... что должно быть чисто все... а ведь натопчут, заразы... А-а... (Машет рукой, уходит.) ДВОРКЕС. Вот, Яша, видишь? Вокс популум— не хрен собачий. А вообще-то я тебе, знаешь, прорекомендую чего... категорически... — брось-ка ты чушь эту всю — проблемы-шмомблемы — а примись-ка, знаешь, за серьезные, знаешь, экономические учения... Вот что ты считаешь насчет прибавочной стоимости? ЯНКЕЛЬ (кричит в сторону). Мадам Дворкес, как вы считаете насчет прибавочной стоимости? Голос Двойры (из-за стенки, лениво). А что, ты уже сильно переломился, что прибавки хочешь, а, Янкеле? Ты сперва хоть жалованье свое оправдай, котлище бездонное... Ишь, развелось их, желающих... А нет, так катись... нашелся один здесь такой... Шмендрик! Янкель несколько обескураженно чешет в рыжей шевелюре. ДВОРКЕС. Да ну ее... вечно она... В шашки, а? А? Разик... до виленского... (Смотрит на ходики.) Есть еще... Янкель кивает и боком сползает со стола. Берет табуретку и подсаживается к Дворкесу, который в это время оживленно расставляет шашки. В какой руке? ЯНКЕЛЬ. Абрам Исаакович, вы ж в тот раз... первые ходили... Теперь я, значит. ДВОРКЕС. Ничего не значит. Тот — не считается. Ну, в которой? Янкель (неохотно). Ну, в левой... Дворкес вытаскивает из-под стола руки и разжимает левую ладонь. А-а, Бог-то правду-то ви-идит! (Начинает осторожно вращать доску.) Стук за дверью. Дворкес приподнимает голову. Входная... Я ее запирал, за Шмуликом... Может, это посетители? ДВОРКЕС. Янкеле, ты меня смешишь до обмирации. Ты когда же в последний раз видел здесь живого посетителя? скажи мне это, Янкель? Посетители сюда не ходят, сюда ходят поезда. А поезд мы бы услышали, — слава Богу, прямо на рельсах живем... Это, наверное, Шмулик... Вернулся... без ножниц!!! Ну, я ему сейчас! (Встает.) Врывается Двойра. ДВОЙРА (оглядываясь). Это кто? ДВОРКЕС. Думаешь, я могу по звуку определять — кто? Сама бы отворила, раз интересно... (Янкелю.) Точно, это Шмулик. Нет, сейчас он, как из пушки, полетит назад, к мадам Полянкер... (Двойре.) Не бойся, ему не будет в этом случае слишком жестко. ДВОЙРА. Авремл, не открывай... а вдруг это погромщики? ДВОРКЕС (после паузы). Женщина, у тебя есть ум? Какие здесь погромщики? Здесь погромщиков-то...— телеграфист-сопля... голландская... да Мирон-стрелочник. Ну, у этого-то целая черная сотня... мал мала меньше... вон в огороде по уши... С таким же успехом мы с Янкелем можем на них погром устроить... (Идет к дверям.) А что, ты думаешь, если это погромщики, так они и не войдут, когда я не открою? Так? (Выходит.) Стук повторяется настойчивей. ДВОЙРА. Авремл, не открывай! ГОЛОС ДВОРКЕСА. Сейчас, сейчас... Звук откидываемой щеколды. Через некоторое время входят по очереди: Мирон — кривоногий мужичонка в латаном тулупе и сдвинутом на затылок треухе; телеграфист Пасулько — длинный, лысый, в форме своего ведомства; священник из соседнего села отец Константин — сухонький, с тремя седенькими клочками на маленькой желтой голове (один клочок — на подбородке), в чересчур свободной черной рясе. Обеими руками сжимает большой наперсный крест. Следом за ними всеми — несколько обескураженный Дворкес. ДВОЙРА. Эй, Мирон, ты ножищи-то свои вытираешь, а? Рехнулся, да? Твоими-то сапожищами — да по чистому... Уже совсем, что ли?.. Мирон приостанавливается, с мгновение нерешительно топчется на месте, потом совершает звучный скрипучий шаг. МИРОН. Нынче это ничего, мадамочка, потому как, слава тебе, Господи,— погром!!! И так что, не обессудьте уж... ПАСУЛЬКО (выступая вперед, вперебив, тонким голосом). Не слушайте вы, путает он все, какой погром? (Мирону.) Ты чего это свинячишь? А? А ну иди утрись, кому говорят! (Остальным.) Не обращайте внимания — мужик-с... Лучше позвольте представить вам отца Константина; он ведь нарочно сюда пришел из Полянок — для вас, господин Дворкес! ДВОРКЕС. Для меня? (Подозрительно.) А вы не крестить меня хотите? Если крестить, я не согласен — я воды боюсь, болезнь есть такая, может, слышали? ОТЕЦ КОНСТАНТИН. Ни-ни, что вы, почтенный... Никто вас крестить не собирается, не бойтесь. Я по другому... делу. ДВОРКЕС. Ну и очень прекрасно. Янкель, выпить-закусить! Двойра, что ты стоишь, ровно как статуя?— у нас посетители! ПАСУЛЬКО. Не беспокойтесь, господин Дворкес, не обращайте на нас внимания, занимайтесь своими занятиями, как если нет нас... А мы — тихонько. Нам — только что скорого виленского у вас... дождаться... Не возражаете? Двойра обтирает стоящие у стола табуретки. Янкель выносит поднос с бутылкой и тремя рюмками и ставит на левый конец стола. ДВОРКЕС. Присаживайтесь, располагайтесь, чувствуйте, как дома, душевно рады... (Священнику.) А все же нельзя ли поинтересоваться, господин священник,— что же это вас в такую нашу занесло, так сказать, глушь, в хаос и запустение, если можно так выразиться?.. ОТЕЦ КОНСТАНТИН. Видите ли... как бы это... друг мой... ПАСУЛЬКО. Позвольте мне, батюшка, ладно? ОТЕЦ КОНСТАНТИН. Ну-у... ПАСУЛЬКО. Мирон, дверь. Мирон выходит. Звук накидываемой щеколды. Пасулько достает из кармана большой пистолет и, держа его в руках, садится нога за ногу на одну из табуреток. Видите ли, дорогой господин Дворкес... отец Константин сюда нарочно пришел, чтобы, так сказать, руководить, или, точнее говоря, организовать вам, господин Дворкес, ну... короче говоря... справедливое возмездие за, как всем известно, злодейское распятие Спасителя нашего, ну... этого... ОТЕЦ КОНСТАНТИН (шепотом). Иисуса Христа... ПАСУЛЬКО. Совершенно верно. Его. А мы с Мироном, как все, так сказать, слои туземного населения, призваны отцу Константину с его... э-э-э-э... коллегами...— мы их и ждем— так вот, мы с Мироном призваны им воспосшествовать в этом священ- ном для каждого истинно русского человека предприятии... Ну вот и все. Ф-ф-ф. ДВОЙРА (после удвоенной паузы). О горе, горе... ДВОРКЕС. Молчи. (Его зрачки впервые прекращают вращаться.) Мирон возвращается, грызя большой соленый огурец, прихваченный, очевидно, из кадушки в сенях, и становится у двери. ПАСУЛЬКО (недовольно оглядываясь). Ну чего, ну чего это вы... словно загрустили, друзья? Я же вас просил, не обращайте на нас никакого внимания... Вот вы чем бы занялись, когда б мы не зашли? Н-н? ЯНКЕЛЬ. Мы хотели репетирить... ПАСУЛЬКО. Чего делать? ЯНКЕЛЬ. Репетирить... Ну, мы театр устраиваем иногда... Ну, для себя... Вечера-то длинные... Из Библии всякие сценки. ОТЕЦ КОНСТАНТИН. Да? Интересно, интересный обряд. И о чем же вы в этот раз хотели? ЯНКЕЛЬ. Да это не обряд...(2) Мы так, сами по себе... Про пророка Иону... Знаете, может? ОТЕЦ КОНСТАНТИН (покровительственно). Да уж приходилось. ДВОРКЕС (со вновь завертевшимися зрачками). А хотите, господин священник, мы для вас... ДВОЙРА. О Боже... Авремл, ты с ума сошел? ДВОРКЕС. Молчи. (Священнику.) Так как, а? Отец Константин смотрит на часы и садится к столу. Двойра, ты будешь все изобъяснять нашим посетителям, чего они не поймут. ДВОЙРА. Не буду я им ничего изобъяснять, провались вы все вместе... ДВОРКЕС. Тогда начинаем, ну-ка, в стороночку, в стороночку... Эй, Мирон, убери-ка там свет,— нужно, слышишь? Лампа у двери гаснет. Янкель и Дворкес уходят в дальний правый угол сцены. Священник и Пасулько перебираются в левый и садятся там на табуретки. ДВОЙРА (вяло, монотонно). Сейчас выйдет начальник корабля, они пророка Иону везут, не куда его Бог послал, а куда-то в другое место. Ну, Бог и устроил им бурю... (Отворачивается, закрывает лицо руками и так перебредает в ближний правый угол.) В это время выходит Дворкес — это Иона — и ложится на пол, спиной к зрителям, чуть левее середины сцены. А на середину выходит Начальник корабля. НАЧАЛЬНИК КОРАБЛЯ (его изображает Янкель, надевший для сей цели синусоидальную бескозырку с тусклой надписью «БЕЗСТРАШНЫЙ»). |
|
|
Рогатое, черное
море Зерцальные черные
брызги Валов раскрошённые
гребни — Этот запах страшный
— |
|
|
Пауза. (Бредет по сцене, скрючившись с отвратительным выражением. лица.) Ой, тошно... (Берется обеими руками за живот.) Ой, не могу... (Добредает до Ионы, почти что спотыкается об него.) А это чего такое?! Дрыхнеть... Растолкать его, что ль... а то и как тонуть станем не заинтересуется. (Трясет Иону за плечо.) Э-э-э, дядя... ИОНА (перекатываясь на спину и приподнимаясь на обоих локтях). А? НАЧАЛЬНИК КОРАБЛЯ. Дяденька, вам как, не тошно, нет? ИОНА (равнодушно). Ну есть... мутит... а чего? НАЧАЛЬНИК КОРАБЛЯ. А чего ж лежите, ровно труп? ИОНА. А чего ж бы и нет, ежели я им все равно скоро стану. (Ложится и отворачивается.) НАЧАЛЬНИК КОРАБЛЯ (покрутив пальцем себе у виска, снова трясет Иону). Э-э, дяденька... подъем! ИОНА (та же игра, что и при первом обращении к нему). Ты как, с ума спятил, будильником себя вообразил, да? НАЧАЛЬНИК КОРАБЛЯ (решительно). Дяденька, Бог есть? ИОНА (после некоторой заминки встает и принимается преувеличенно-тщательно заглядывать под табуретки и стол). Ха... был, кажется... А тебе-то на что, а? А? НАЧАЛЬНИК КОРАБЛЯ. Дяденька, а если попросить Его, ну... не тонуть чтобы... ИОНА. И что ж... Хорошее дело. Попросите. НАЧАЛЬНИК КОРАБЛЯ. Не-е... вы попросите, мы чего... мы-то просили уже... ИОНА. Меня не послушается, такие, знаешь, дела. Начальник корабля. Отчего ж это, дяденька? ИОНА. А чего ж Ему... меня слушаться?.. я ж Его... не слушаюсь... НАЧАЛЬНИК КОРАБЛЯ. А чего ж вы Его не слушаетесь, дяденька? Это ж нехорошо! ИОНА (мрачно). У нас свои дела. Начальник корабля пожимает плечами и отходит. Постояв несколько мгновений в стороне, снова приближается к Ионе. НАЧАЛЬНИК КОРАБЛЯ. Дяденька... мы тут жребий бросали... ну, на морского... вышло...— вы! ИОНА. Я? Чего ж это я? НАЧАЛЬНИК КОРАБЛЯ. Ну... из-за вас... ИОНА. Из-за меня? Чего ж это из-за меня? НАЧАЛЬНИК КОРАБЛЯ (неожиданно агрессивно). А все из-за вас! А-а? Все! (Кривится, отворачивает голову и хватается за живот.) Все-о-о из-за вас! (Сжимает Ионино плечо и громко шепчет в Ионино ухо.) Пятый! ИОНА. Кто «пятый»? Э-э! Скажи, как люди — что такое— пятый? НАЧАЛЬНИК КОРАБЛЯ (еще более громким, сипящим шепотом). Вал... Пятый! ИОНА. М-м-м... все еще пятый?.. (Вздыхает.) Ну ничего, не дрейфи, есть еще, время-то... Четыре еще валика целых... А?.. Не горюй, все сладится... НАЧАЛЬНИК КОРАБЛЯ (всплескивая руками). О боги! ИОНА (медленно встает и говорит, глядя прямо перед собой). |
|
|
Жизнь сказала:
«Я ли уж не ласкова? |
|
|
НАЧАЛЬНИК КОРАБЛЯ. И вы не пошли?! 0-ох!.. (Отворачивается — то ли он рыдает, то ли его рвет.) ИОНА (делает шаг к Начальнику корабля, хлопает его по плечу). Да ла-а... Знаешь чего? Бросай за борт меня — и плыви, куда хошь! А? Плывем-то куда? Н-н? НАЧАЛЬНИК КОРАБЛЯ (неуверенно поворачивая голову). В этот... В Фарсис... плывем... и... ИОНА. Во-во. Вот туда и дуй! НАЧАЛЬНИК КОРАБЛЯ (совсем оборачивается и смотрит на Иону). А... может, вы... и ни при чем? Может... еще ничего?.. Знаете, мы еще погребем, покувыркаемся. Ладно? ИОНА (полублагодарно-полуобиженно). Гляди, парень, дело твое. Только сомнительно... Начальник корабля отходит от Ионы, через несколько мгновений возвращается. НАЧАЛЬНИК КОРАБЛЯ. Не-е... ничего не выходит, дядя. Придется, значит, тебя кидать, ты уж на нас не сердись... (Машет рукой.) А-а-а... (Отворачивается.) ИОНА (гладит его по голове и плечам). Ну-ну, старина, ты чего? Не расстраивайся... У тебя еще куча таких будет... пассажиров... Я сейчас скоренько ухнусь, моречко и утихнет, и вы себе спокойненько пойдетиньки в свой Фарсисик... (Уходит в правый угол.) НАЧАЛЬНИК КОРАБЛЯ (машет ему вслед и кричит). Зай гизунт, зай гизунт, зай гизунт (3). Гаснет лампа, стоящая на столе. ГОЛОС ПАСУЛЬКО. Мирон, ты там смотри... ГОЛОС ДВОЙРЫ. Ну, они его и выкинули. Но они не виноваты, они хорошие оказались люди, пришлось... А море сразу утихло. А его съел кит. Бог киту сказал, он его и съел. Ну, он теперь в ките. Чирк спички. На столе загорается лампа, сначала вовсю, после ее прикручивают до самого маленького накала. В узком желтом столбе становится Иона. ИОНА (примерно с середины Ионина монолога, лампа начинает постепенно разгораться, и к концу его в комнате восстанавливается прежнее освещение). |
|
|
Пять концентрических
сердец Лучащиеся пузыри
Растенья дышащие
и
|
|
|
(Отходит чуть вправо от своего места, обчищая платье.) Тьфу, эко она меня харкнула, животная дрянь... (Оглядывается, приставив ко лбу козырек из правой руки.) Ага, а вот и Ниневия. Ну, уж я им...— напророчествую, ежели обещался, ух! (Уходит.) Выходит Царь Ниневийский — это Янкель в картонной короне набекрень, таки без зубчиков. Драпирован поверх одежды простыней на манер тоги. ЦАРЬ НИНЕВИЙСКИЙ (выходит на середину сцены и протягивает ораторским жестом руку). Ниневийцы! Экие,
оказывается (как, кажется, о вас давно уже рассказывается, я только верить
не хотел...), все вы лодыри... и обжоры... и винопийцы! Грозит пальцем и, подпрыгивая, уходит. На его место выходит Иона и смотрит ему вслед, качая головой. ПАСУЛЬКО. А темная все же книга. Библия... Правда, батюшка? «И бе Иона во чреве кита...» А как? кого? — совершенно не ясно! А? ОТЕЦ КОНСТАНТИН. Как же не стыдно, Викентий Леонтьевич?! Не богохульствуйте... хоть сейчас-то... (Дворкесу.) Играйте, играйте, господин Дворкес. Очень интересно, очень!.. А я так прямо наслаждаюсь... ПАСУЛЬКО (защищаясь). Так чего? Я же ничего! Я только сказал — не ясно. ДВОЙРА (неожиданно оживленно). Таки я ж объясняю — эти, которых царь выходил, так эти сразу же все чрезвычайно забоялись, и говорят: не станем больше. И исправились подряд — все! Ну, Богу их и стало жалко; думает: не стану Я их казнить, может, правда, исправятся? И не стал. А Ионе ж обидно! Старался же... а теперь? Говорит: так я и знал: Бог-то добрый, а я опять дурак круглый.. ИОНА. Танцует
блудничка под скрежет и гром, (Сутуло садится на табуретку.) Выходит Янкелъ и останавливается около Дворкеса. ДВОРКЕС. И что? И так и ломаться перед этими ниневийскими... хулиганами... до самой?.. А? Господи, ждем-то чего? ЯНКЕЛЬ. А что? Хотите, чтоб поскорей всё... в тартарары...— и стар, и млад, и женщины, и дети? ДВОРКЕС. Меня в данном случае интересует только один стар, и только один млад, и только одна женщина, и только один ребенок... который вот-вот воротится... если еще жив он на этом свете. Ты что-нибудь имеешь мне насчет этого... высказать? Ну? Янкель пожимает плечами и отходит в тень. ДВОЙРА. А Бог ему: неужели это огорчило тебя так сильно?.. А Иона себе решил: хоть здесь все сорок дней проторчу, а догляжу — неужто не разразит Он этот город мерзющий?.. Сидит — смотрит. Дворкес отирает ладонью вспотевший лоб. Это жарко ему очень. Там тогда у них жарко было... очень... Выходит Янкелъ, таща кадку с фикусом. Ставит фикус на стол около Дворкеса. Уходит. ДВОРКЕС.
Изломлено небо по молнии вкось, Возвращается Янкель. ДВОЙРА. А Бог видит, что жарко, и вырастил дерево, ну... над Ионой, для тенечка... ну, чтоб прохладно... Иона-то рад... А Бог взял дерево да засушил. Янкель уносит кадку. А он в рёв...— жарко, мол. Янкель возвращается. ЯНКЕЛЬ. Ну? ДВОЙРА. А Бог его спрашивает: ты что, из-за дерева расстроился, да? Из-за дерева так сильно расстроился? ДВОРКЕС. Что «ну»? ДВОЙРА. А он говорит, что из-за дерева... Ужасно, говорит, расстроился, аж до смерти, во как! ЯНКЕЛЬ. А вот и «ну»! Слушайте, давайте так — сейчас закончим и все в окошко и... ДВОРКЕС. Одновременно? А корпуленция моей... пророчицы, а? Да и... ЯНКЕЛЬ. Ну тогда... знаете что?— к ним пойдем... ну... как бы кланяться—так же положено? Ведь так? Вы человек сильный, пузатый... вы телеграфиста придавите... я как-нибудь с этим придурком... у дверей... а она...— попика. (В той же интонации.) Слышите, хозяйка? — Ну и давай Бог ноги!.. ДВОРКЕС. Да? А он воротится, а нас тут нет?! ЯНКЕЛЬ. Чудак вы! Да кто ж его сюда пустит? В Полянках-то уже известно!.. Все, наверняка! Это мы... в углу преем, ничего заранее не знаем... Ну что, решено?.. Дворкес разводит руками. ДВОЙРА. А Бог ему: неужели так сильно ты огорчился за это дурацкое растение? А Иона ему: очень огорчился, даже до смерти. Тогда сказал Господь: ты сожалеешь о растении, над которым не трудился, и которого не растил, которое в одну ночь выросло, и в одну же ночь и пропало. Мне ли не пожалеть Ниневии, города великого, в котором больше ста двадцати тысяч человек, не умеющих отличить правой руки от левой, и множество скота? (4) Дворкес встает и они с Янкелем, кланяясь, начинают приближаться к левому углу сцены. Двойра, не кланяясь,— вслед. ОТЕЦ КОНСТАНТИН (вскакивая и забегая за спину Пасулъко). Стойте! Стойте!.. Господин Пасулько, они хотят на нас напасть. Я слышал! Зажигается свет у двери. Пасулъко встает, доставая из кармана шинели пистолет. Мирон вынимает из-под полы небольшой ломик, причем из рук его падает на пол рюмка. (Чуть более успокоенно.) Я слышал. У меня, знаете, по еврейскому ниже одиннадцати баллов и отродясь не бывывало. (Радостно.) Вот и пригодилось. ПАСУЛЬКО (наставляя на Дворкеса и Янкеля свой пистолет). Чего?! Напасть?! (Машет пистолетом.) Дворкес и Янкель завороженно следят за пистолетным дулом. Они?! ДВОЙРА (тесно подходя к Дворкесу и Янкелю со спины). А-а, герои... Цари Соломоны... обмишурились... А все ты, Янкель! Схватим сейчас все по штучке такой... симпатичненькой... пулька называется. Ты как, этого хотел получить? Так? Да, Янкеле? ЯНКЕЛЬ (не оборачиваясь и не отрывая взора от пистолета). Скажите, мадам Дворкес, а вот вы — чего хотели получить, а? Может, букетик роз, или брильянт величиной с бородавку, вон, как у этого (кивает на Пасулъко)... или... ПАСУЛЬКО. Молчать!!! Батюшка, ну же! Чего это они? ДВОЙРА. Дурень! К Шмулику надо было бежать, в Полянки! А теперь... ОТЕЦ КОНСТАНТИН (высовываясь из-за Пасулъкиной спины). Знаете, Викентий Леонтьевич, чего-то... Это они как-то не так... Мы не изучали этак... Я хоть ниже одиннадцати... но честно говоря... (Пожимает плечами.) МИРОН. Ваше высокородие... разрешите?.. Я малость... ну... маракую тары-бары-то... ихие... По соседству, значит. ПАСУЛЬКО. Ну, и чего ж они, н-н? МИРОН. Беспокоются, извиняюсь, за жиденком ихим... Звать Шмулик... В Полянки он сбег... а у этих мамаши там есть, и... ПАСУЛЬКО. В Полянки?! (Смеется.) В Полянки... Эй, кто там, ну-ка, в окошко-то гляньте... в Полянки. Янкель забирается на табуретку и, перегнувшись через стол, пытается раздернуть шторы и посмотреть в окно. Ну как? Чего видишь? А? Видишь Полянки? ЯНКЕЛЬ. Господи... Горит... Там горит... ПАСУЛЬКО (сентенциозно). На этот раз, мудрецы вы наши сионские, хитрецы вы наши иерихонские, умники вы наши иерусалимские...— на нашей улице праздник! Все предусмотрено! Ясно? О! То-то же!.. Ну-с, вернемся, стало быть, к нашим мутонам...(5) Стук за дверью. Секундное замешательство. Отец Константин стыдливо запускает руку под рясу и вытаскивает луковицу. Щелкает крышкой, смотрит. ОТЕЦ КОНСТАНТИН. Не-е... для наших— рано еще. Викентий Леонтьевич, ведь рано, правда? Для виленского?.. ПАСУЛЬКО (не успевши съехать с сентенциозного тону). Поезд, дорогой батюшка...— поезд, он шумит! (Смотрит на настенные часы.) Рано, рано... Стук повторяется. Мирон! А ну — атво-о-ряй! ДВОЙРА (вырываясь из-за спины Дворкеса, кричит). Шмулик! Шмулик! Уходи! Мирон делает движение навстречу ей, загораживая дорогу ломом, как шлагбаумом. Но раньше него Двойру перехватывает и отбрасывает Пасулько. Двойра устаивает на ногах и снова рвется к двери. Шмулик!!! Пасулько бьет ее ручкой пистолета по голове. Она падает. Пасулько на нее заинтересованно смотрит. В это мгновение Янкель со звоном и треском проламывает окошко и выкидывается наружу. Пасулько стреляет на звук. Вспрыгивает на стол и несколько раз стреляет вслед Янкелю. Оборачивается, стоя на столе. Дворкес подходит к неподвижно лежащей Двойре и становится на колени. ДВОРКЕС (медленно раскачиваясь, медленно говорит). Шма... Ис-роэл...(6) (Визжит.) Шмулик! Убегай!!! ПАСУЛЬКО. Ах так! (Целится.) Ну, гад... Мирон, этого лови, чего стоишь? Мирон выбегает, держа ломик, как дротик. ДВОРКЕС. Шмулик!!! ГОЛОС ЯНКЕЛЯ (за дверью). Стойте, стойте! Входят Мирон, а за ним, обгоняя его, Янкель, нисколько не хромая, а в джинсах и кожаном пиджаке. ЯНКЕЛЬ. Стоп, я говорю! Достаточно! Ну, я скажу... абсолютно никуда... Всё! О! Двойра и Дворкес поднимаются с пола. Пасулько слезает со стола. Все, включая Мирона с ломиком на коленях и отца Константина, садятся на табуретки. Янкель перед ними расхаживает. И что? Вам, очевидно, чудится, что вы сильно сходите за погромщиков? Да? Вы чего отворачиваетесь, это и вас касается... даже в первую очередь. ОТЕЦ КОНСТАНТИН. Да я и не отворачиваюсь. ЯНКЕЛЬ. Да? А мне казалось — отворачиваетесь. Так кстати, как вам, Исаак Лазаревич, кажется, а? Вы же священник! Понимаете, священник?! Чего же вы, как старая проститутка... бедрами крутите... бывшими... а? (Показывает, как отец Константин крутит бедрами.) Ха... Это-то еще что, но — Исаак Лазаревич! — под рясу!.. Ну как же, Исаак Лазаревич, под рясу вы залазите? Будто у вас рубчик за чулок заткнут! (Остальным.) А вам смешно, да? смешно? Напрасно! Очень даже напрасно! Вот вы, Эсфирь Самойловна, вы, да... вы.— Вы как падаете? Разве ж так падают? Вас же убивают! Вы ж должны падать! Па-дать! (Несколько раз падает и вскакивает, как мячик, приговаривая.) Во как, во как, во как. (Снова отцу Константину.) Да... Так что? Остальное — ничего еще — ладно. (Снова загорается.) Вы — священнослужитель и извольте держаться соответственно! Ясно вам, Исаак Лазаревич, н-н? ОТЕЦ КОНСТАНТИН. Так да, ясно... Но... ЯНКЕЛЬ. Никаких «но»! (Пасулько.) Теперь, значит, ты, Зяма. Ты, Зяма, что, с ума спрыгнул? Ты чего это орать начал?! Ты же интеллигентный человек, те-ле-гра- фист! Ты же идейный черносотенец, ты должен быть убийственно корректный. А ты орешь... Не-е... Работа это, да?.. Нет, все ж самодеятельность, она и есть... (Вздыхает.) А ты, Зильберштейн, а? Зильберштейн, зачем же ты изъясняешься, как лакей, а не как темный, забитый стрелочник? Ну зачем? Ведь... Дворкес щелкает зажигалкой и закуривает. А эт-то что такое? Осип Яковлевич! Уж от вас-то...— не ожидал. Сцена — это храм! А еврейская сцена — это еврейский храм, то есть синагога! Осип Яковлевич, вот вы стали бы курить в синагоге? А? ДВОРКЕС (добродушно соглашается). Не-е... Не стал бы... (Но курить не прекращает; впрочем, Янкель его ответом совершенно удовлетворяется.) ЯНКЕЛЬ. Вот видите! (Обращается ко всем, для чего крутит головой.) Ну, значит так, товарищи... Учтите, пожалуйста, мои замечания и, главное, не забудьте самого главного — у нас погром! Погром! Не закрепощайтесь, ведите себя соответственно!.. Ясно? Согласны со мной, ну и хорошо. Итак, со второго стука в дверь. (Кричит в сторону.) Пожалуйста, стук за дверью. (Забирается на стол и пригибается к окошку.) Прочие занимают положенные позиции. Стук за дверью. ДВОЙРА. Шмулик! Пасулько бьет ее ручкой пистолета по голове. Она падает. Пасулько на нее внимательно смотрит. В это мгновение Янкелъ вываливается в окно с криком: «Эй, кто там, звук!» Звук проламываемого окна. Пасулько оборачивается и стреляет. Подбегает, вспрыгивает на стол и несколько раз стреляет наружу. Оборачивается, стоя на столе. Дворкес подходит к неподвижно лежащей Двойре и становится на колени. ДВОРКЕС (медленно раскачиваясь, медленно говорит). Шма... Ис-роэл... (Визжит.) Шмулик, убегай! ПАСУЛЬКО. Ах так? (Целится.) Ну, гад... Мирон, этого лови, чего стоишь! Мирон, держа ломик, как дротик, выбегает. ДВОРКЕС. Шмулик!!! ПАСУЛЬКО (дергает пистолет обеими руками). Сейчас, сейчас... Виноват, господин Дворкес, секундочку... Заклинило заразу... (Виновато.) Не очень я... что-то... честно ска- зать. ДВОРКЕС (очень вежливо). Пожалуйста... ничего-ничего... я обожду. Вваливается Мирон, таща за шиворот вяло упирающегося Янкеля в его обычной одежде. МИРОН. Где ж ей, кривулине пархатой... Недалёко ушел, христопродавец. (Толкает Янкеля и тот пришвыривается к уже сгруппировавшимся на полу Двойре и Дворкесу.) ПАСУЛЬКО (расхаживая по столу). Батюшка, ну как? Как скажете? Ждать станем или?.. Вообще-то говоря... (Дергает пистолет за ручку.) ...не ах я чего-то... Чего-то я забыл, как показывали они, ну... тогда, помните? ОТЕЦ КОНСТАНТИН (щелкая крышкой часов). Да, кажется, скоро... (Смотрит.) Да-да, сию секундочку... Ну, задержатся чуть... (Решительно.) Подождем, а то обидятся. ПАСУЛЬКО (бросив взгляд на ходики, садится на стол, свесив ноги в кирзовых сапогах, нейдущих к его форме). Задержаться не должны! Там машинист хороший, сознательный... Мироша, а кстати, стучался-то кто? Не видел, не пащенок их? Дворкес приподнимает голову. МИРОН. Да не-е, ваше высокородье, не было никого, окромя того черта хромого... Сбег, должно... ПАСУЛЬКО. Ай-яй-яй, куда ж он, молоденький такой, в ночь — и ни тебе мамочки, и ни тебе папочки, и ни тебе... этой... МИРОН (услужливо). Мадам Полянкер, ваше высокородье. ПАСУЛЬКО. Вот-вот, благодарю, дружище,— и ни тебе этой мадам. И что же с ним станется?.. ЯНКЕЛЬ (с полу). Он станет революционером и всех вас кокнет, хазеры! (7) ДВОРКЕС (вздыхая и опуская голову). В этом случае из него уже таки наверняка не выйдет раввина... ПАСУЛЬКО (игриво). Отец Константин, вот вы, как законоучитель, как считаете, а? — какое заблуждение наипаче? ОТЕЦ КОНСТАНТИН (задумчиво чешет в седых кудерьках). Да... как вам сказать, господин Пасулько?.. В народе нашем ведь как же говорится, н-н? — а вот как: хрен, говорится, редьки-то он не слаще. ЯНКЕЛЬ (с полу). Нет слаще. МИРОН (толкает его сапогом в бок). Цыц, паразит, не спорь с батюшкой. ЯНКЕЛЬ. Слаще, слаще, слаще! Мирон наклоняется и хватает его за грудки. ПАСУЛЬКО (благодушно). Да оставь ты его... пусть... Время есть еще... пусть потявкает. Забавно даже... Мирон отпускает Янкеля. Звук быстро наезжающего поезда. Сильный скрежет тормозов. Тишина. Стук за дверью. Мечтаешь-то о чем?! — открывай!!! Эй, Мирон! (Отцу Константину.) Слава Богу, дождались. Наши. Я ж говорил — не должны задержаться. Мирон идет к двери. Резко поворачивается. МИРОН. Стоп! (Снова поворачивается к дверям, кричит.) Эй, погромщички! Перерыв! (После паузы зажигается электрический свет.) Полчаса! (Поворачивается.) Ну, а мы... (Снова идет к дверям.) Нет-нет, я передумал... Совсем свободны! До завтра! Слышите?! (Смотрит на наручные часы, поворачивается к присутствующим на сцене.) Ну что, друзья мои? Н-да... Не очень... хорошо! (Выбирает табуретку, садится.) И прежде всего — только что пройденный кусок! (Упирает кулаки, в одном из которых смятый треух, а в другом — ломик, в свои протертые и пузырящиеся коленки. Еще раз смотрит на часы. На ходиках — семь сорок.) Ага. (К находящимся на полу.) А вы чего? Верочка? Денис Антонович, Константин Иванович, вставайте...— всё, остальное завтра. Ох, как скучно все это... Янкель и Дворкес встают, отряхиваясь, в то время как Двойра остается лежать. ЯНКЕЛЬ. Чего, Пал Андреич? МИРОН (негромко смеется). Да ладно... — завтра, завтра... Только знаете что? Не переодевайтесь вы на лету... в эти...— ну, когда за режиссера... штаны эти... Как же назывались?.. ладно, не важно... Ну — так не нужно, все же неестественно... Вот я — так сказать, за режиссера — и не переодеваюсь... Янкель хочет что-то сказать. Все, голубчик, все! Все завтра? (Встает, подходит к Двойре, поднимает ее, целует руку, за которую поднял.) Вера Георгиевна, спасибо. (Всем остальным.) Завтра утренняя... не опаздывайте... ВСЕ (негромко, вперебой). До свиданья, до свиданья... Начинают медленно расходиться. МИРОН (вслед). И не опаздывайте, слышите? Ссылок на электричку — не принимаю!.. (Смотрит, как они расходятся.) Денис! Денис! Секундочку. Янкель возвращается, все остальные уже тихо вышли. Знаешь что? Думал я, думал, думал-думал...— нос измени, а? И височки... постриги, хорошо?.. Я, знаешь, читал даже где-то... они вроде курносые были, что ли... или это греки? Ну иди-иди. Завтра. Янкель кивает и выходит. Мирон встает и несколько времени стоит посреди комнаты, крутя в руках ломик. Потом кидает его на пол, гасит обе лампы и выходит за Янкелем. Сцена остается пустой насколько возможно долго. Потом гаснет электрический свет. Совершенная тьма. Через несколько мгновений из левого угла — тихое поскребывание, топтание, какой-то лязг, потом медленно визжит дверь, кто-то входит. Чирк спички, зажигается керосиновая лампа у дверей. На пороге — Мальчик лет тринадцати, в полушубке, ушастой шапке и сапогах с калошами. Он останавливается у порога и начинает неловко расстегивать полушубок, все время при этом оглядываясь. Достает из-под тулупа ножницы, протягивает их. МАЛЬЧИК. От из дй ферл (8). От из ди ферл! Маме! Папе! (9) От из ди ферл! (Снимает с буфета лампу и, светя себе, начинает медленно ходить по комнате, заглядывая под стол и табуретки.) Лампа качается, огонь ее дрожит. Мальчик бормочет. От из... ди ферл... Лампа постепенно начинает гаснуть, и наконец комната погружается в полную тьму, где слышно только тихое: От... из... ди ферл... маме... папе... от из ди... ферл... Мальчик останавливается, и слышно, как он ставит ненужную уже лампу на пол. Мгновение полной тишины. (Медленно.) Шма... Исроэл... от из ди ферл... От из... ди ферл... Голос его сначала смешивается с дальним звуком наезжающего поезда. Поезд приближается, звук нарастает и естественно заглушает голос Мальчика. Звук все нарастает, перемежается гудками. Скрежет тормозов. Тишина. Конец ПРИМЕЧАНИЯ АВТОРА (1) С точки зрения жанра «маленькая еврейская трагедия» есть то же, что «маленькая трагедия», но еврейская. (2) Традиционный иудаизм был несочетаем с какой-либо театрализацией. Только лишь с XIV—XV вв. появилось обыкновение, очевидно, под влиянием христиан, разыгрывать домашние представления по сюжету библейской книги Есфирь, с которой связан праздник Пурим. Любопытно, что по этому же сюжету составлена и первая пьеса русского театра — «Артаксерксово действо». (3). Будь здоров (идиш). (4) Точная цитата, Иона, 4, ст. ст. 9—11; в ст. 9 со слов: «...очень огорчился, даже до смерти». (Синодальный перевод, Пг., 1918.) (5) «Мутон» означает «баран» — из французского наречия. (6) «Шма Исроэл» — молитва, читаемая верующими евреями в предположении скорого наступления смерти или же-.у какого-либо другого крупного несчастья. Вообще-то читается не реже четырех раз в день. (7) «Хазер» — свинья (идиш). (8) Вот ножнички (идиш). (9) Мама! Папа! (идиш). 1984, Ленинград
|
|