Книга: «Стихи о небесном наборе» (в конволютном издании «Камера хранения», М., 1989).
Журналы «Континент» (Париж). «Вестник новой литературы» (Спб), «Театр» (Москва). «Сумерки» (Спб), «Волга» (Саратов).
Альманахи «Камера хранения» (Выпуски 2,4,5,6, Спб), «Незамеченная земля» (Москва—Петербург).
Газеты «Русская мысль» (Париж), «Вечерний Ленинград/Петербург».
Переводы: на нем. язык — антология «Auf der Suche nach dem verlorenen Leid», Berlin, 1994.

«То, что он произносит, издали кажется гудением, бормотанием, смешением древних и загадочных и новорожденных слов <...>, но на самом деле все предельно точно, ничего лишнего и все взвешено на тонких весах. <...> В плоти и крови его стихов растворился опыт чтения и всасывания русской поэзии и он, наверно, уже последний поэт, поэт Предела.» (Елена Шварц, «Слепая пчела», ж. «Вестник новой литературы», N8, 1994)

«Строгость тона и ювелирная выделанность стихов <...> Олега Юрьева напоминают об аскетическом упражнении. Текст закрыт, почти герметичен, он отсылает к самому себе и говорит о переживании и ситуации только фактурой стиха, его серебряным шитьем. <...> Эта мечта об иной речевой природе позволяет увидеть в Юрьеве нового автора, очень своеобразно, парадоксально преодолевающего условность высказывания. <...> Поэта уже сравнивали с цикадой, но, вероятно, еще это сравнение не было так актуально.» (Михаил Айзенберг, «Власть тьмы кавычек», ж. «Знамя», N2, 1997)
 
 

ВИТЯЗЬ В ТИГРОВОЙ ШКУРЕ

В говнодавах на резине, на резинке, на резиновом ходу
Шел по Невскому к вокзалу, по нечетной, по разъеденному льду
Что-то в семьдесят каком-то ( — вероятно, типа пятого — ) году.
Шестиногие собачки, оскользаясь, семенили в поводу.

В низком небе узкий месяц, ноготочек ( — где же ручка, если серп? — ),
Оболокся светлым клубом ( — бок наполнил, маскируя свой ущерб — ).
В грузной шубе полосатой и с авоськой, на папахе мокрый герб.
По наружности армяшка, ну, гурзошник, в крайнем случае азерб.

В Соловьевском гастрономе мимо кассы он купил себе курей.
Хладнокровные собачки, все на задних, зябко ждали у дверей.
Быстро сумерки сгущались ( — ощущаясь всё лиловее, серей... — )
В пышной шубе нараспашку, и с курями — нет, скорее что еврей.

Не светя, уже светились лампионы в желтых газовых шарах,
Усом взвизгивал троллейбус, бил разрядом, щелкал проводом — шарах!
На Владимирский с курями повернул он и попёхал на парах.
Тихоходные собачки с тихим чихом выдыхали снежный прах.

И собачий век недолог, а куриный — и того короче век.
В искрах тьмы навек исчезнул этот самый марамой или чучмек.
Ничего о нем не знаю. Лед скололи. Увезли в «Камазах» снег.
Только счастье, цепенея, оседает на поверхность мертвых рек.

Остается только счастье. (— Да на кофе за подкладкой пятаки —)
Коли стёкла напотели, это просто: Пальцем вытереть очки.
Развязать у шапки уши. Шарф раздвинуть. Кашлянуть из-под руки.
С чашкой выглянуть в предбанник — плоской «Примой» подогреть испод щеки.

Я гляжу от перекрестка в черный город — лязги-дребезги поют.
В магазине Соловьевском под закрытье нототению дают.
Хоть гурзошник, хоть полковник — впуск окончен. Закрывается приют:
В Соловьевском магазине, под закрытье, швабру под ноги суют.

Пахнет солью и бензином, пахнет сажей, пахнет сыростью людской.
Дальний блеск рябит с Марата по Стремянной в переулок Поварской.
Над Владимирским собором — в пятнах облак — тухнет месяц никакой:
Темнота, сквозь колокольню пропускаясь, пахнет хлебом и треской.