Роман О. Юрьева «Полуостров Жидятин» опубликован в 1 и 2 номерах журнала "Урал" за 2000 г. Объявленная ранее публикация романа в журнале «Октябрь» не состоится, поскольку автор не смог согласится с требваниями цензурного характера, предъявлеными редакцией «Октября», и вынужден был забрать рукопись. Немецкий перевод романа вышел в 1999 г. в издательстве  «Volk & Welt» («В этом романе, состоящем из двух независимых частей, действие которых разворачивается одновременно в одном и том же месте, Юрьев сталкивает гротескно-комически поданную советскую жизнь в одной части и мифопоэтический космос другой, заставляя оба мира отражаться друг в друге.» Биргит Файт. Дойчланд Радио Берлин).
 

ПОЛУОСТРОВ Жидятин  Великую мерилиновскую махаловку прошлого лета я наблюдал с бетонной крыши «Культтоваров. Продуктов. Керосина», совместно с местными, аборигенскими, пацанами и пацанками; их атаман Вовка Субботин — коломенская верста с физиономией вяземского пряника — брал по пятнарику с рыла за вход, точнее, за всход по приставной лесенке, принесённой им из родительского сарая. Взрослые посельчане располагались на ящиках внизу; — женщины (особенно же выходная продавщица Верка, которая по этому случаю причепурилась, как шалава) болели за моряков, а мужчины симпатизировали пограничникам. Священник отец Георгий в свеженаглаженной встопорщенной рясе, помахивал рукой в дверях церкви и, добродушно улыбаясь, говорил кому-то вовнутрь: Глянь, Семёновна, какие орлы, а? чудо-богатыри-то какие, спаси их Господь и сохрани на суше и на море! Пустырь между церковью и ларьком заняли полукружьем мужские цыгане, все от мала до велика в одинаковых бурых пиджаках в косую полоску и в огромных морщинистых сапогах, ослепительно начищенных самодельной ваксой. Целый их табор, словленный в семьдесят пятом или шестом году на Выборгском горвокзале, был тогда оброён во вторую шестиэтажку зашлагбаумного посёлка, с целью поголовного перевода на осёдлость, но через пару лет, после того, как они, оснастив телеги полозьями и оклеив копыта коней наждачной бумагой, попытались по льду залива заблудиться в Финляндию, их переместили подальше от госграницы, в показательный пушсовхоз «Первомайский». Цыган устроили работать в обдирные цеха, а цыганок — на малое подсобное предприятие по пошиву прозодежды. Все в посёлке сперва изумлялись, что их за такие дела отправили не в Коми АССР, а в «Первомайский», но потом пришли к заключению, что власти испугались ЮНЕСКО, в которое цыгане, как известно, чуть что, сразу пишут жалобы, выставляясь обиженным нацменьшинством. В погранзону они, тем не менее, регулярно приходят по выходным и праздничным дням, хотя пропусков их, конечно, и лишили, — продают офицерским и сверхсрочным жёнам меха и кожи, мягкую рухлядь, как исторически говорит Перманент, и подковывают трёх своих пожилых лошадей (каурую, просто бурую и бурую в сивых от старости яблоках) у трёх пожилых сестёр Жидята за летней кухней. За трёху. Когда бело-сине-чёрное смешалось перед колоннадой клуба Балтфлота с защитно-зелёным и всё восклубилось позолочено-серым, цыганские мужики разом хлопнули себя по голенищам кожаными кнутиками, а мужские цыганята перекатили из одной щеки в другую колоссальные куски твердокаменной массы, которая ломом продаётся в ларьке «Культтовары. Продукты. Керосин» и называется обиходно «цыганский шоколад». Победили, конечно же, моряки, потому что все пограничные собаки были в наряде или, положив, как львы, морду на лапы, отсыпались в своих огороженных колючей проволокой будочках, но Яшке Кицлеру досталось-таки от ярого во гневе Макарычева будь здоров не кашляй. Здоровее, наевшись свежего асфальту, Кицлер не сделался, но и не откинул, как ожидалось в публике, копыта, коньки и салазки, а, догнав уходящего ефрейтора, с криком моряк ребёнка не обидит! заехал ему по спине пряжкой намотанного на запястье ремня. Макарычев удивлённо обернулся, но оборзевший Яшка уже обогнул его и бежал далеко впереди по улице имени XXIV-го съезда, без следа растворяясь в начинающихся сразу же за фонарём ясных июльских сумерках. Ефрейтор рванул было вослед, но поехал подошвой по одному из нескольких уже несколько зачерствевших конских яблок (они выпали, зеленые, двумя часами раньше из-под фонтанно вздутого хвоста одной очень старой цыганской лошади по имени Вильгельмина Семёновна), едва-едва что удержался на ногах и остановился, взмахивая и расшаркиваясь, как птичка. Вокруг лежали вповалку тела его заставских товарищей, на телах сидели верхом победоносные балтийцы и казали козу офингаленным погранцовским глазам. Пыль медленно оседала, переслоённая с закатом. Велика Россия, а наступить некуда! сказал Макарычев, уравновесясь, и плюнул. Позже они с Кицлером через парламентёров сошлись на том, что под макарычевской левой лопаткой по следу от пряжки будет бесплатно нататуирован якорь (первый в кицлеровской практике равнолапый) и тем окончательно скреплено перемирие.  А, может, мал‹го этого какие-нибудь цыгане украли? Почему никто не думает на цыган? — цыгане часто воруют детей, всем такое известно: воспитывают их у себя в своих цыганских идеалах, а потом посылают на улицу гадать и побираться. На Финляндском вокзале (Пуся-Пустынников, тренируя словарный запас для зоны и химии, называет его по фене Финбаном), от выхода из метро «Площадь Ленина» до выборгской электрички, Лилька всегда держит меня влажно и цепко за руку, чтоб не украли цыганки, — они там по перрону так и шастают, болтая внутри полурасстёгнутых кофт длинными тёмно-жёлтыми грудями, на которых гроздьями висят прикусившиеся цыганские, а может, и ворованные младенцы. Лилька почти бежит вдоль поезда, почти не сгибая колен, будто занимается «спортивной ходьбой» — бёдра, наподобие маятника, быстро перемещаются из стороны в сторону; голова с полуоткрытым красным ртом откинута назад, на середине беловолосого облачка, там, где чёрное начало корней — плоская круглая шапка с закинутой наверх светло-зелёной сеточкой. Я отстаю с её рукой, оглядываюсь. Сзади подпрыгивает Перманент с чемоданами, стучащими о перрон. Конечно, курьерский поезд Москва-Хельсинки довёз бы нас до Жидятина раза в два скорее любых электричек, но он поблизости от запретзон не останавливается, поскольку возит шпионов и диверсантов. Да и билеты д‹роги. Когда мы с мамой и отчимом ездили плацкартным в Одессу к двоюродной бабушке Басе, я всё время думал, почему у поезда изнутри звук дробный, а снаружи сплошной и почему он, в какую бы сторону ни ехать, всегда едет в одну и ту же сторону. Это одна из вещей, какие я решу и опишу, когда вырасту. Ещё я напишу по книжке про жизнь каждой из двоюродных бабушек — и живых, и которые уже умерли, и отдельно — про родную бабушку Эсю, мамину маму, которую в сорок восьмом или девятом году алкоголики-хулиганы-черносотенцы выкинули из двадцать восьмого трамвая на углу Невского и Владимирского проспектов, рядом с Соловьёвским гастрономом, напротив ресторана «Москва» — двоюродная бабушка Фира водила меня по секрету от мамы и отчима смотреть на место, где раскололась Эсина голова; теперь я всегда боюсь на него наступить, когда прохожу мимо. Надо будет только дать им всем другие имена и отчества, какие-нибудь русские, потому что Бешменчики говорят, что про евреев нельзя печатать книжки без особого разрешения ЦК КПСС, иначе могут получиться погромы.  Когда закончилась великая мерилиновская махаловка прошлого лета, победители ушли со знакомыми девушками гулять в леса (МИЛЛИОН, МИЛЛИОН, МИЛЛИОН АЛЫХ РОЗ, разъединяясь, расстраиваясь и затихая, долетало оттуда), а побеждённые стали рапидом подыматься с земли и обстукиваться по коленям пилотками. Цыгане уселись в телеги и, чмокая, уехали (цыганки ихние, нагадавшие расширенному женсовету «свидание в казённом доме» и «червонного вальта в марьяжной постели» и забомбившие туда же массу мягкой рухляди, в основном, артикулов «кролик бытовой» и «нутрия улучшенная», давным-давно уже, поджидаючи своих мужей, сыновей и братьев, сидели с мешками денег на левой обочине выборгского шоссе). Поселковые мужики из-под ларька было зарычали приглашающе и болтанули на дне длинногорлых фугасов вспенёнными опивками «Агдама», но тут — откуда ни возьмись, как сивка-бурка, вещая каурка — в простыне и очках, подвзбрыкивая на камешках и травяных остьях костистыми когтистыми ступнями, прискакал старший лейтенант Чутьчев, распаренный замполит погранзаставы, и с криком стройссь стал выводить подразделение из посёлка. Осиротевшие мужики в последний раз заглотнули, как затрубили, нежно поставили пустые флаконы в проложенные сеном гнёздышки приларёчных ящиков и тоже стали разбредаться кто куда, поддержанные жёнами, у кого были. Только продавщица Верка осталась сидеть перед ларьком, интересуясь, не нарисуется ли капитан первого ранга Черезов, да аборигенские пацаны и пацанки по приставной лесенке послезали с крыши, чтобы карманными фонариками высветить на поле боя форменные кокарды, пуговицы, погоны и чего там ещё им могло обломиться по их фарцовой надобности. Зубы... А я спуститься не успел, так как Вовка Субботин улыбаясь убрал лестницу и куда-то понёс. Старший лейтенант Чутьчев выстроил погранцов парами, зашёл, прихрамывая, с заду и скомандовал «шагом — марш». Подразделение в разнобой топнуло, охнуло и в пронизанном закатом облаке встало. Самый маленький боец, замыкающий Дима Выгодман, полутораметровый без кепки еврей из Кутаиси, обернулся и спросил с лёгким грузинским акцентом: Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться? — Обращайтесь, покорно разрешил Чутьчев, ещё плотнее заволакиваясь простынёй. — Мы тут, товарищ старший лейтенант, интересуемся с ребятами, а правда, что американские спецслужбы Мерилинку нашу Монриху замочили на хер? — Правда, сказал дрожащий от перепада температур замполит. — Такую блондинку!? возмутился Дима Выгодман, сам беленький и хилый, но видящий себя толстым черноусым грузином: А как, товарищ старший лейтенант, как они её? — Как-как... — молча! ...Отравленной клизмой, ёбтыть! навзрыд рявкнул старшой (тоже беленький и хилый, но на данный момент не видящий себя никем, кроме как полуголым замполитом, мечтающим о немедленном возвращении в военно-морскую финско-римскую баню, где за истёкшее время мог запросто кончиться четырёхзвёздочный молдавский коньяк «Белый аист»). Он взмахнул свободной от фистульной службы рукой и усугубил на «бегом — марш». Пограничники, прихрамывая, убежали. Солнце зашло за Хельсинки, но неглубоко, и сразу же изготовилось ко скорому всходу, к возвращению к нам, в Советский Союз.

Полуостров ЖИДЯТИН Всё-таки счастье, что тринадесятое моё рожденье не на какой иной пало, а на сегодняшний день, на самый великий. Не иначе как это и есть знак — то есть знаменье, значит. Когда бы мне дюжина и одно лето летом когда-нибудь стукнули, под русский, например, наипервейший праздник — Военно-Морского Флота и морской пехоты День, так что бы для нас явилось в таком совпадении дней? Ничего, никакого знака, одна мука. А и на любой другой праздник христьянский родись — хоть восьмое марта, хоть девятое мая, хоть воскресенье, хоть вознесенье — более-не-менее всё то же: одно только сплошное стесненье. Да и как бы нам рожденье моё в Абрамово, Исаково и Яковлево лоно в точности сладить по завещанью по прадедовскому, по исконному жидовскому чину? на все дела не меньше круглых суток уйдёт, не меньше, чем сутки из дому ни ногой — а если тем же днём торжествуется какой языческий праздник, тогда нас в посёлке всякий человек хватится: где Жидята пакгаузные, ёлки-моталки!? все, мол, добрые люди празднуют миром, «Агдам»-вино пьют, в клубе Балтфлота пляшут под пластинку «Миллион алых роз» или на месте площадном гуляют вокруг фонаря под «Миллион алых роз» из громкоговорителя, а эти что? — жидятся что ли угостить русского человека или, может, брезгают? То ещё хорошо в таком сегодняшнем совпадении дней, что разом всё отстерпел, всяческую день-рожденскую и прочую страсть, — и свободен: садись осторожно кушай, сам себе и народу всему голова. ...И опять же штука с колечком. ...И книга вернулась заветная вовремя — всё к ряду. Уже недолго теперь, самую чуточку ещё подождать, маленечко постерпеть и всё, конец, гуляй Вася, жуй орехи, как говорит цыганский барон Виталик Скоробьенко, когда наново подкованный на двенадцать копыт и со свежей больничной справкой отъезжает в кочевье от совхозной энгельстрёмовской школы. Кнут щёлкает, кони ржут и бьются, худые цыганские бабы с младенцами неподвижно стоят между колонн. Их лица в усах и бородавках не выражают ничего. Цыганята в два пальца свистят и бегут за телегами. Это у них долгое кочевье, от Юрьева дня весеннего до осеннего Юрьева дня, но тем летом ни с того ни с сего мужики цыганские с полпути воротились и прямо ко Дню Военно-Морского Флота молча пришли в зашлагбаумный посёлок. Что вдруг? — или им так карты легли, будто мы, дескать, уходим с Жидятина полуострова насовсем: тогда и им за нами надо — куда нам, туда им, такое у них начертанье судьбы искони. Только чего-то последнее время часто врут ихние карты, или, может, от обманного гаданья вокзального разучились цыганки читать их? — сколько уже было раз: ловила пограничная стража цыганских людей обоего пола и всякого возраста при попытке незаконного перехода, а мы никогда ещё и с места не трогались! ...Ко всем делам я поначалу в не тот рукав завернул от подземной развилки, тогда летом, — попёр от сральника в обратную сторону и заместо посёлка попал на балтфлотскую базу, в самый военморгородок. Право было надо от сральника брать, а я, дурак, взял налево. Чем дальше, тем жар жарче, тем пар гуще, тем дух скверней — согрелась вода, душно-жарко... — а как зажглось горло, и заслезились глаза, и перегородилось дыханье, я того вынести больше не смог и первым же люком вылез наружу. Батюшки-светы — прямо на двор Дома Офицеров Флота! Вокруг фонтана лежат на траве офицера в простынях завёрнутые, дышат животами, курят и выпивают: прохлаждаются по случаю Военно-Морского Флота Дня — и моряки там, и пограничники приглашённые, и вольнонаёмные инженер‚ с радарной станции, а баня в подвале, где раньше у Фридлянда-военюриста был Особый Отдел, также во всю ивановскую раскочегарена: из трубы валит чёрный дым до исподних небес. Прошёл бы я тем ходом шагов ещё этак десять-пятнадцать, угодил бы наверняка под самый под слив банный: сварился бы с головы и до ног в офицерской грязи и стёк бы с ней под укос в Алатырское море. ...Так в‹т, пришёл один раз Исус Христос к Магомету, когда они ещё оба были живы, и предложил сделать из двух религий одну. Магомет подумал и отказался. Я думаю, зря, громко рассказывал лётчику Амбарцумяну, нашей жилички родне Яков-Исакычу по хозчасти и капитану первого ранга Черезову начальник пограничной заставы Юмашев. А ты чего тут делаешь, шкет? обернулся на локте Яков Исакыч: А спецпропуск литера «А» у тебя есть? А? А может, ты шпиён?! — Да оставь ты его, Исакыч. То ж мал‹й жидятинский — ещё в штаны наложит, салага, сказал какой-то мне неизвестный усатый в очёчках. — Товарищ капитан и товарищ капитан первого ранга, меня Верка послала, сказал я: Там в посёлке махаловка начинается... Тут и Черезов поднял лицо с травы, всё в оттисках: Слышь, Руслан? опять твои собаководы пристёбываются к моим орлам. Сгоняй своего комиссара, вон он в фонтане дрыхнет. Пускай в порядке воспитательной работы забирает их к чёртовой матери с посёлка в расположение части! Юмашев трудно прикусил простыню и встал на четвереньки. Остальные офицер‚ все разом заговорили про Душечку Ковальчик — кто она, «сиповка» или «королёк». Сссиповка, сссиповка она, упрямо шипел сиплый капитан Юмашев и полз на четвереньках к фонтану. Я потом спрашивал бабу Раю, кто Душечка Ковальчик, «королёк» или «сиповка». Баба Рая вздохнула и сказала: Она ангел.  А в тайнике под престольным местом, в ящичке подсиденном, лежит спокойненько моя спасённая книга, дожидается часа, в ней весь завет наш и весь закон. Я когда сегодня всходил с ней за пазухой на чердак — без света и на разутых цыпочках, чтоб не побудить нижних дачников, — баба Рая уже стояла со свечкой на лестнице, боком на пятой ступеньке, а свободной рукой в шестую за собой тыкала, в ту слабую: перешагни, дескать, князенька, не забудь — не то заскрипит, всех перебудит. Я протиснулся, перешагнул, книгу ей из-за пазухи отдал, а свечку взял. Она обтёрла ладони о кофту на животе, свечку отдала, а книгу взяла. Её толстые пальцы вздрагивали, худое лицо не выражало ничего. Перелистнула, кивнула. Я дыхнул, свечка затмилась. Мы пошли наверх.  Знала бы баба Рая, каково я тогда, тем летом, обмишулился — с говном бы съела. Понабрался из газеток своих забобонских пустоголовости, да от школы этой похабной, да от субботинской той беспортошной шпаны! Знаю, знаю, чего туда бегаешь, поганец! Обознался он! Не о том всё думаешь! Как поведёшь, глумотворец, народ до самого Ерусалима изгибистыми коленами подземными, коли у себя на дворе шагу ступить не умеешь, путаешься в трёх соснах и одном сральнике? Скажи, князь тьмы! На Илью, может, надеешься? — а и не надейся, в подземелье пророк не сойдёт, не его это дело — твоё. И ангелов не пустит своих, они там все папороти обломают. И так далее, и так далее, и так далее. Хорошо ещё, на красные дни упиваются необрезанцы все без памяти, и дерутся, и бегают, и кричат, и лаются неподобною лаею, а на другой день ничего не знают, что было и как. Ничего офицер‚ про меня бабе Рае потом не сказали, позабыли с бодуна что и как, и Цыпун-мичман то же самое. Я, как вылетел со двора офицерского дома, так на него, Цыпуна, и напоролся, ровно на том самом месте, где кесарь Пётра спрыгнул с трофейной галеры и на берег вышел, а навстречу прапрапрапрадед наш, волочит к морю мережку чинёную. Эй, старичина, здорово! заорал кесарь громким голосом. — Здравствуй и ты, боярин, коли не шутишь. — Химмель-доннер-веттер, да никак и тут, в потылье свейском, православные русские люди живут! — Мы, боярин, сами жиды, а русских людей тут по округе нет никаких. Одна чухонская белоголовая весь, да ижора, да корела всякая, да лыжные ещё наезжают самоедные лопари, торг водить жвачной смолой. А русских людей никаких нету. Кесарь Пётра-тот-волхв треугольной шляпой железной заколотил по железной ноге, захохотал, да так, что солнце моргнуло в брызгах и задвоились побережные скалы: Отродясь таковых жидов не видывал и не слыхивал такового жидовского говору. Ну будь пока хоть жид, старичина, а там поглядим. Веди покамест в избу, фриштыкать.  Ситного ломоть у твоей хозяйки сыщется небось? Сольца у нас своя... А штоф вина зельного? Ага, а говоришь, нерусский... ...Ага, вновь девки заходили, затопали. Чем же это баба Рая так страшно скрипит — так два раза скрипнула, что сердце взмокло? Никак подняла на престольном месте сиденье и исподтуда спасённую книгу берёт? Что вдруг? А меня отчего не побудили? Неужто забыла?