|
Олег Юрьев
МИРИАМ пьеса в жанре народной комедии
Действующие лица: МИРИАМ ОФИЦЕР АТАМАН КРАСКОМ Действие происходит на условно-историческом фоне граж-данской войны. В языке персонажей не следует искать реальных общественных, племенных либо каких иных соответствий. Театр представляет полутёмную комнату. Вещи: стол, на котором стоит семисвечник, может быть, зажжённый не полностью; самодельная табуретка; трёхрядный могущественный комод; платяной шкаф - двустворчатый, когда-то зеркальный, а ныне - лишь с отливающим жёлтым свечным светом неровным треугольником в правом нижнем углу. В углу сцены, у самой рампы, более или менее никелированная кровать с тускло отсвечивающими шишечками. На кровати - кто-то небольшой лежит, укрытый с головой. В ногах его сидит Мириам. МИРИАМ. ... значит, жили три козы. Самую маленькую Козюлькой звали, средненькую - Козой, а старшую, огромную такую - как её?.. - ага, Козищей. Ну, жили они, жили... Ну, они паслись. Паслись, паслись... тут трава у них кончилась, нечего есть... Ну, решили идти... искать - ну, где бы чего... Шли, шли, пришли к реке. Быстрая такая речка, камни ворочает. А за речкой - луг. Там трава - самая сладкая, простыни везде развешаны, газеты старые - чтоб жевать, - одно слово - козий рай! И всего столько! - на век хватит! Ну, они - к мусту (там мост был - узенький, весь качается...) Ну ладно... Решили, чтоб первая Козюлька шла - она самая маленькая. Ну, значит, Козюлька скачет - цок-цок-цок - по мосту. Только до середины доскакала, из-под моста - раз! - Водяной - огромный... «Я тебя, - говорит, - съем!» «Не ешьте меня, пожалуйста, господин Водяной, - говорит Козюлька. - Я ещё маленькая и очень невкусная. Подождите немножечко, я ещё повкуснею. А вот сюда сейчас моя сестра подойдёт, так она меня гораздо больше - она вкусная...» «Ну, - говорит Водяной, - ладно. Раз так - иди вкусней. Потом поговорим». И Козюлька цок-цок-цок - поскакала через мост. А тут уже бежит - топ-топ-топ - Коза. «Стой! - говорит Водяной. - Я тебя съем!» «Не ешьте меня, пожалуйста, господин Водяной! - говорит Коза. - Я ещё не очень большая и не очень вкусная... А вот сейчас сюда придёт сес-тра моя - очень-очень большая и чрезвычайно вкусная коза». «М-м, - говорит Водяной, - если будет ещё больше и вкусней... чего ж - эх, проходи!» - и Коза топ-топ-топ - побежала через мост. А тут бух-бух-бух - Козища. «А-а! Вот оно то самое, чего мне и нужно!» - подумал Водяной и кричит: «Стой! Стой! Я тебя съем!» А Козища зарычала, закачала бородой, засверкала глазами и раз! - как подцепит Водяного на свой огромный грязный рог. Подцепила, раскрутила в воздухе и как швырнёт - летел он, голубчик, ровно девять дней и ночей, а куда прилетел и что с ним потом было - не скажу, не знаю сейчас точно. Ну, значит, а сестры встретились на этом самом лугу, обрадовались, стали жить, гулять, есть свою сладкую траву, жевать простыни и газеты и действительно с каждым днём и с каждой ночью становились всё вкуснее и вкуснее. Выстрелы, лошадиные шаги, дребезжание стекла, шевелится свет свечей. ОФИЦЕР (за дверью). ... караулы. Да, Семененко, вышли ещё разъезд к Маковеевке. Всё. Распахивает дверь. Наклонясь, входит. Ух, как сыро... чрезвычайно холодно... Крупными шагами пересекает комнату, садится в расстёгнутой шинели к столу. Полы шинели распластываются по полу. (Стаскивая перчатки.) Горячего бы чего... Чаю, что ли... МИРИАМ. Чаю? Сию минуту, пане начальник. Как раз кипит, вас дожидался, как будто. ОФИЦЕР. А что, не дожидался? МИРИАМ. Дожидался-дожидался, пане начальник, вас и дожидался. Наливает в стакан кипятку. Офицер пьёт, держась обеими руками за стакан и низко наклоня остриженную голову. На столе, в левом ближнем к зрителю углу стоит его фуражка, откуда высовываются, ломая руки, тёмно-жёлтые перчатки. Так вы надолго к нам, пане начальник? ОФИЦЕР (не поднимая головы). Как всегда. Навсегда. Ещё. МИРИАМ наливает ещё. МИРИАМ. Вот если покушать насчёт, так ничего, извиняюсь, нету. Вчера было яйцо, но кончилось, ей-богу кончилось... ОФИЦЕР. Не нужно. Осторожно и твёрдо ставит стакан на стол. МИРИАМ. Может ещё чего хотите, пане начальник? Говорите, говорите, не стесняйтесь. Только ничего, извиняюсь, нету. ОФИЦЕР. Да что же ты меня этак страшно всё величаешь? Меня зовут Георгий Викторович. Георгий Викторович. А тебя? МИРИАМ (неожиданно спокойно и убедительно). А-а, пане начальник, какая разница... ОФИЦЕР (растерянно). А меня Георгий Викторович... После непродолжительного молчания. Ну, а как тут, скажи, у вас дела? МИРИАМ. Какие дела, пане начальник? У нас, упаси Бог, никаких дел не имеется. Кто вам только сказать мог такое, будто нас якобы дела всякие есть?! Мы люди честные, всякий скажет, всякий... нас тут все знают... - спросите... ОФИЦЕР. Ладно, ладно... Чуть-чуть продвигается в её сторону, шагнув сидя, для чего несколько приподнявши задницу и подтащивши под собой табуретку. А скажи, любезная... Муж-то твой, а? Где муж-то твой? Небось, воюет - все вы теперь герои краснопузые, а? Комиссар, небось, а? МИРИАМ. Ни-ни-ни-ни-ни. Боже упаси! Совсем наоборот, пане начальник. Он как раз за вас, очень у вас нужный человек, не сглазить бы. Как раз на той неделе ваши за ним специально приезжали, чтобы (показывает двумя пальцами) чик-чик генерала вашего жеребца. ОФИЦЕР (ещё несколько продвигаясь в её сторону, благодушно). Это что же такое, чик-чик этот?.. (Привставая.) Как это генерала?! МИРИАМ. И полковника тоже, не только генерала - чик-чик. ОФИЦЕР (успокоенно). А, он парикмахер. МИРИАМ. Я знаю, как это у вас называется? Может, парикмахер, может, ещё что. Короче, вам там мерины нужны, а муж мой человек известный, лучше его не найти, всякий скажет, всякий... ОФИЦЕР (начинает понимать). А-а, я начинаю понимать... Он чик-чик (показывает). Он чик-чик (Смеётся). МИРИАМ. Ну да же! Он из жеребца генерала делает мерина... ОФИЦЕР (вскакивает). Я тебе запрещаю издеваться над меринами нашей армии! Слышишь?! - запрещаю! МИРИАМ. Что? Что? Я же ничего такого... Я же... ОФИЦЕР. Хватит. Если ты мне ещё раз скажешь слово «мерин», я велю тебя наказать. (Садясь на табуретку.) Мой долг воспрещает мне ведение подобных разговорчиков! Ещё чуть-чуть придвигается к ней. Вздыхает. Ах, как грустна всё же наша солдатская жизнь. Ни семьи, ни дома, ни очага, ничего. Скачешь всё, скачешь куда-то... И нет с тобой рядом никого, кто бы понял тебя, посочувствовал, кто бы прижал твою израненную голову к своему нежному сердцу... МИРИАМ. Ай-я-яй. Скажите, пожалуйста... ОФИЦЕР (ещё придвигаясь). Ей-богу! Да! Я прострелен в четырнадцати местах, моя шинель пропахла порохом и кровью, мои руки разучились обнимать женщин, а приучились лишь к шее моего верного коня, четырнадцать раз уносившего меня из кровавых ловушек смерти. Я прямой человек, я солдат, и я скажу... МИРИАМ, А скажите, пане начальник, конь у вас - жеребец или кобыла? ОФИЦЕР. Кобыла. Машка. А что? МИРИАМ. Ничего-ничего, пане начальник. Просто, если у вас там кому-нибудь мерин нужен, то мой муж человек известный, лучше его никто не сделает, всякий скажет... ОФИЦЕР. Мa-aлчать!!! Я уже тебе запретил, кажется, произносить... МИРИАМ. Извиняюсь, извиняюсь, пане начальник, не буду больше... Значит, вы обнимаете свою кобылу и что же дальше?.. ОФИЦЕР. Дальше? Ну да, я обнимаю свою кобылу и... М-м-м... что же я хотел сказать? Как-то из головы вылетело... МИРИАМ. Так вы обнимаете кобылу... ОФИЦЕР. Да нет же, не кобылу... МИРИАМ. А кого? ОФИЦЕР (оживлённо) Вот в том-то и дело, дорогая моя, что некого, совершенно некого мне обнять на трудных дорогах войны. И никто меня обнять не может... (Трагически заслоняет лицо ладонью. Выглядывает.) То есть понять не может, понять. (Снова заслоняется.) МИРИАМ. Не расстраивайтесь так, пане начальник. Мой муж говорит - а он таки понимает - что кобылы очень умные животные, почти всё понимают, понимаете ли. Да, пане начальник, кстати - ОФИЦЕР выходит из трагической позы. если у вашей кобылы будут жеребёночки, то лучше моего мужа никто не примет - у кого хотите спросите. И берёт он недорого... ОФИЦЕР. Моя кобыла солдат, как и я, и ей сейчас не до жеребят! Но вообще я потом поразмыслю как твоего... этого... пристроить. Может, действительно, кому-нибудь нужен... мерин. Мол-чать!!! Вскакивает, подбегает к столу и несколько раз стучит по нему кулаком. А-а, это я сам сказал. Ну неважно. Снова садится, подвигая при этом табуретку ещё чуть-чуть. Прошу прощения, нервный, знаете, стал. Так вот - я таки устрою твоему Мойше заме-е-чательную карьеру, - если... мы не поссоримся. МИРИАМ. Так мы же... ОФИЦЕР. Я - офицер! Моя честь дворянина и образованного человека не позволяет мне поднять руку на женщину, на этот перл созданья и... МИРИАМ, ...и шмерл творенья. ОФИЦЕР. Да! Поэтому отдайся мне по-хорошему! МИРИАМ. Что вы, пане начальник, как можно?! ОФИЦЕР. Очень просто. Я бы ведь мог тебя изнасиловать, правда? Ведь мог бы, верно? Но я же не стал и не стану, следовательно, я - благородный человек, следовательно - отдайся мне! Всё! МИРИАМ. Ну нет уж, пане начальник, вы уж меня, пожалуйста, лучше изнасилуйте. Тогда, если придёт мой муж и спросит меня: «Мириам, была ли ты мне верной супругой, скажи, Мириам?!» Я отвечу: «Почти». ОФИЦЕР. Это как же, почти? МИРИАМ (с неопределённым жестом). Ну... почти. ОФИЦЕР. А-а... (Широко и криво улыбаясь, встаёт и шагает к ней, расставив руки.) Ну, будем считать, что я тебя насилую. МИРИАМ бьёт его коленом в пах. ОФИЦЕР (согнувшись и держась обеими руками за пострадавшее место). Ты что, сука?! МИРИАМ. Но вы ж меня насилуете, пане начальник! ОФИЦЕР (добравшись до табуретки). Да ты знаешь, что я тебя могу расстрелять или даже повесить? А?! Знаешь?! МИРИАМ. Никак не можете, пане начальник, как благородный человек. Давайте я замочу какую-нибудь тряпочку - суньте её себе в штаны. ОФИЦЕР (его отпустило, он неуверенно встаёт). Ты шпионка, и я тебя сейчас застрелю. Скособочась, по самый погон запускает руку в карман шинели. МИРИАМ. Ай-я-яй, пане начальник. Мой дедушка был поблагородней вас, а он бы уж никогда не стал стрелять в бедную женщину. ОФИЦЕР. Да как ты смеешь?! (Судорожно шарит в подкладке.) Господи, куда он мог подеваться! МИРИАМ. Мой дедушка, земля ему пухом, никогда не забывал свой ревульвер где попало. ОФИЦЕР (осторожно садясь на табурет. С надрывом). Ну откуда, откуда у этого твоего распроклятого старого жида мог взяться револьвер?! Откуда?! МИРИАМ. Это был его любимый ревульвер, из которого он хотел застрелиться, когда мой прадедушка со стороны бабушки, земля ему пухом, не захотел выдать за него бабушку, земля ей пухом, потому что дедушка... ОФИЦЕР (язвительно). Земля ему пухом? МИРИАМ. Да, пухом - был граф. ОФИЦЕР. Боже мой, какой граф? Ну какой, какой граф?! МИРИАМ. Я знаю, какой?! Граф и всё. Граф или князь. По-моему, даже князь. Точно, князь - Хвалынский ему была фамилия. ОФИЦЕР. Я, я, князь Хвалынский, а ты кто, мать твою?.. МИРИАМ (спокойно). Ну, значит, мы родственники. Ай-я-яй, пане начальник, а вы ещё хотели меня расстрелять, повесить и изнасиловать. Очень, очень некрасиво. Благородные люди так не поступают по отношению к своим родственникам, как говорил мой дедушка. ОФИЦЕР (обречённо). Земля ему пухом. МИРИАМ. Да-а, святой был человек, хороший был еврей, можно сказать. Единственно что, бывало, в синагоге ермолку норовит с головы стянуть, да иногда ещё покреститься потянется. Вспомнит, притворится, что лоб зачесался - и снова сидит, земля ему пухом. ОФИЦЕР. Но ведь я, я Хвалынский, мы одни Хвалынские, не было такого никогда, я б знал!.. знал!.. МИРИАМ. Вам, наверно, просто не рассказывали, чтоб когда-нибудь сделать сюрприз. Так вам тряпочки не нужно замочить, а? Пане начальник? ОФИЦЕР (ещё придвигаясь к ней, уже, кстати, совсем близко). А знаешь, это даже хорошо, что мы родственники. Поцелуй меня, сестричка, по-братски. Завтра утром твой маленький братик ускачет на своей... белом коне навстречу пулям и саблям, - так что невинный родственный поцелуй его сможет несколько утешить. МИРИАМ (отступая). Как говорил мой дедушка... ОФИЦЕР. Знаю, знаю про дедушку, земля ему пухом. (Поёт.)Ну па-ца-луй! Встаёт. МИРИАМ. Ну ладно. Если по-родственному, то я попробую. Только закройте глаза - я стесняюсь... ОФИЦЕР протягивает руки, старательно жмурится и улыбается. Мириам со всей силы бьёт его коленом в пах. Он приседает и кричит «ох!» Извиняюсь, пане начальник, я таки, кажется, немножко промахнулась с этим нашим родственным поцелуйчиком. ОФИЦЕР (выстанывает). Ну сейчас... я тебя всё-таки застрелю... змея курчавая... МИРИАМ пытается выбежать из дома, но он, левой рукой держа пострадавшее место, а правой вытаскивая нашедшийся-таки револьвер, догоняет её и отшвыривает от двери. Ну вот... Приближается к ней, целясь дрожащим дулом. За окном слышны выстрелы, крики, конский топот и прочее тому подобное. МИРИАМ. Что, пане начальник, съели? Наши пришли. Это вас сейчас будут расстреливать и вешать, а не меня. ОФИЦЕР (хрипло). Какие ваши? МИРИАМ (неопределённо). Ну... наши. ОФИЦЕР машет рукой, выбегает из комнаты, сейчас же вбегает обратно и принимается рысцой бегать по комнате, держась за пострадавшее место и размахивая револьвером. МИРИАМ. Пане начальник, а пане начальник. Если вы уж очень хотите, то можете в шкаф залезть. (Раскрывает одну створку.) Добро пожаловать. ОФИЦЕР. Ага! - чтобы они взяли меня, как мышь в мышеловке. Ни-ког-да!!! Я буду отстреливаться до последнего патрона, а последним убью тебя, предательница! МИРИАМ. Не забудьте хорошо закрыть дверцу и, действительно, сидите там как мышка, пане начальник, - земля вам пухом. ОФИЦЕР, ворча, устраивается в шкафу. АТАМАН (за дверью). Вы, хлопцы, рубайте, рубайте, я мигом... Вваливается. На нём расстёгнутый полушубок. В правой руке - обрез, в левой - лимонка. Останавливается на пороге, озираясь. А, вот тут хто! Топоча дубовыми сапогами, бежит к Мириам. Та - от него. В результате принимаются бегать вокруг стола. Последующая беседа происходит именно в таковом состоянии. Стой, стой, курьва! Ща рвану! Стой! Стой! МИРИАМ. Пане начальнику, так вы ж и сами убьётесь, извиняюсь, конечно. АТАМАН бежит, глядя вверх и назад, на вознесённую над головой гранату. Спотыкается, падает, оставляя руку вверху. Мириам приостанавливается. АТАМАН (полежав, вскакивает). У-у, зараза! Бегут. МИРИАМ. А не сможет чтоб сказать пан начальник - или они будут не с банды Ощепенка часом? АТАМАН (в утвердительном смысле). Ну. (Взрёвывает.) Я тебе покажу банду! МИРИАМ. Извиняюсь, извиняюсь, пане начальнику, - с армии. С армии, с этой... с обсвободительной, как её... АТАМАН (несколько умягчённо). С хлеборобской обсвободительной, с хлеборобской. Разумеешь? МИРИАМ. Ни-и, пане начальнику, не разумею. АТАМАН. Где ж тебе, нехристь! Оно к тому, шо мы только хлеборобов обсвобождаем. А всяка друга сволочь сама нехай обсвобождается, як хочет. Ясно? МИРИАМ. А, ну ясно. А простите за нескромность, - много уже кого обсвободили или как? Пане начальнику, а? АТАМАН. Уж Каменку обсвободили, а шо? МИРИАМ. Это ту Каменку, шо у Клячкина Врага, эту Каменку? А Грицька-пасичника, ну, шо мед возит, вы его тоже?.. АТАМАН. Шо тоже? МИРИАМ. Это... обсвободили... Его тоже? АТАМАН. А як же! Сразу же! МИРИАМ. Ну и как же он теперь, пане начальнику, обсвобожденный? АТАМАН (размыслив немного, машет рукой с обрезом). А-а, шо ему, чёрту старому, сделается... Как всегда... Мирное течение беседы прерывается решительным скачком Атамана. В последнее мгновение Мириам уклоняется. Беготня усиливается. После нескольких кругов Мириам забирается на табуретку, с табуретки - прелестно, по-женски придерживая юбку - на первую ступень трёхрядного комода; подхватывает прислонённый в углу ухват и пришпиливает им набежавшего атамана за шею к стене. Пусти, сука! Хватается зубами за кольцо гранаты и кидает ее в. окно. Взрыв. Сыплются стёкла. "Обсвободившейся" рукой перехватывает ухват и в свою очередь пришпиливает Мириам к комоду, по возможности за талию. (Сплёвывая кольцо.) Не родилась ще така баба, шоб Ощепенка объехать. Ще не родилась! МИРИАМ (пытаясь руками отодвинуть от себя ухват). Так что - вы и есть тот самый Ощепенко?! Шо ж вы, пане начальнику, сразу не сказали, я ж и не бегала бы зазря. Ай-я-яй-я-яй! Сам батька Ощепенко... АТАМАН. Шо, слыхали про Ощепенка, идолы?! МИРИАМ (старательно-восторженно). Ну а як же ж!!! Так я же тогда согласная! Разве ж от Ощепенка убежишь? - всякий скажет... АТАМАН. Ну, то-то. Убирает ухват. МИРИАМ (боком сползая с комода). Что, пане начальнику, я, конечно, извиняюсь, - может, перекусите сперва, чем богаты? Измаялись, верно, гонявши, как заяц, день и ночь, ведь не маль... АТАМАН. Как кто?! МИРИАМ. Извиняюсь, извиняюсь, пане начальнику. Как лев. Как тигр. Как орёл. АТАМАН. Другое дело. (Засовывает руку в карман полушубка и навлекает ещё одну лимонку.) Не, не то. (Суёт обратно, вытаскивает бутылку самогона и ставит на стол.) Ну шо, давай тогда вечерять, коль такие кренделя. Снимает полушубок, смотрит куда бы его пристроить, не находит и садится, положив его к себе на колени. Сверху кладёт обрез. Сидай, молодая. Он в овчинной безрукавке на алую шелковую рубаху и латаных штанах с лампасами. МИРИАМ. Пан начальник наверно шутят. Это же можно только стоять, если перед тобой сидят сами пан начальник такими львами, такими тиграми, такими орлами! АТАМАН. Сидай, сидай... Мы, хлеборобские обсвободительные, не то что эти... или эти... Наливает самогонку в стакан, стоящий на столе. Роется в карманах штанов: из одного появляется кривой чёрный сапожный нож, а из другого - шмат сала. Протягивает стакан Мириам. Накось. МИРИАМ деликатно принимает стакан, с мгновенье держит его в вытянутой руке и залпом плещет через плечо, ближнее к зрительному залу. Знатно! Приешь-ка! (Отрезает от сала и протягивает ей на ноже кусок.) МИРИАМ. Спаси вас бог, пане начальнику! Всю жизнь мечтала о хорошем куске настоящего домашнего сала. (Осторожно берёт нож за лезвие, стряхивает сало за плечо и кладёт нож на стол.) Спасибочки. АТАМАН наливает себе и опрокидывает. Отхватывает здоровенный кусок сала. АТАМАН. Ээх, хорошо вошло! У-а! Ну то, давай шо ли?.. МИРИАМ. А вот не скажет пан начальник - вот Каменку вы обсвободили, вот нас... а вот дальше куда? АТАМАН. Дальше? Дальше - ясно! Варькин Млын брать станем. МИРИАМ. А дальше? АТАМАН, Ну, там по тракту - Сухокурье, Нужный Хищ, Готмитунзовка... так... - а тебе зачем? МИРИАМ. Пане начальнику, ну, так может, я посылочку с вами передам, если по пути... Двоюродной тёте. И так что ж? и что дальше? АТАМАН. Дальше?.. - А, эта, - Фифина Пустошь, - знаешь, где Гриценки на курятни колонны с панского дома насобачили... Гыа... МИРИАМ. Пане начальнику, ну будьте такие хорошие, ну скажите - ну куда, куда дальше? АТАМАН. А шо тут? За Фифиной Пустошью шо идёт? - о! Москва! Возьмём Москву-матушку, обсвободим ее от комиссаров да панов, да и заживём по-хорошему! По-божески заживём. О как! Ну ладно, где тут у тебя, в смысле, ну... МИРИАМ. А что, пане начальнику, вы в этом разе императором заделаетесь, так я понимаю? АТАМАН (лезет в потылицю). А шо?! Меня народ любит! Может, и поставит меня народ царём, раз он меня любит. А раз поставит, значит, буду стоять. Я - могу. Я - человек известный. Могу и туда, могу и сюда... Куда хочешь могу. Я, например, на германской войне восемь... десят... турков пленил... зараз. МИРИАМ. Да ну, шутите. Где ж это у вас на германской турки водятся? На германской - германцы водиться должны. АТАМАН. Фью, глупая. Там разные были. Турки там, германцы, вашего племени были... Вот у нас, к примеру, гражданская щас, так? МИРИАМ. Ну. АТАМАН. Во. А у нас господа с товарищами воюют. А граждане отдельно. МИРИАМ. Граждане? Это как же ж они, извиняюсь, конечно, отдельно? АТАМАН. Граждане, они хи-итрые. Хлеборобские обсвободительные, иначе сказать то ись. Они - отдельно. Ну, хорош гуторить, давай ночевать. Мне еще к куме. МИРИАМ. Пане начальнику, а может вы сейчас к куме, а завтра я в баньку, постелюсь, то-сё... Что ж такому человеку да неумытой женщиной пользоваться?! АТАМАН (кладёт обрез на стол, вешает полушубок за шиворот на левый ближний к зрителю угол стола. Встает). Это ничего, шо грязная. Меня, брат, простой грязью не поразишь. Вот, помню, на этой, германской, я вовсе черную жинку знавал. Нам союзники прислали их миллион, чтоб, значит, мы ободрели. Я, знаешь, попервой и не поверил изначала. Палец незаметно послюнил и по животу ей потёр - ничего не отходит, чёрная, как есть. Так что баба - она всегда и есть баба. Подходит к Мириам и берёт её за плечо. МИРИАМ. Шухер! Заразная я! АТАМАН отдергивается. Извиняюсь, - все знают: заразная. От меня ж - как дай вам Бог враги - кто куда... - одни туда, другие - сюда, третьи - ещё куда-нибудь. Зараза - необоримая. В Маковеевке плотника знаете? Как его?.. С крыши ещё свалился - таки от меня заразился. АТАМАН. И какая ж, разрешите обратиться, хворь тебя гложет? Може и мы какую лекарству сыщем, а? МИРИАМ. Какую? Какую лекарству, пане начальнику? Если б какой-нибудь меня лекарствой брало, так что ж? Враг я, что ли, здоровью своему? Козу бы продала, обстановочку (делает округлый жест), всё... А я же говорю: моя болезнь - необоримая, извиняюсь, конечно. АТАМАН. А я тебя сейчас - излечу. При мне такая особенная лекарства имеется (присев и зажмурясь, делает «мой меч - твоя голова с плеч») - вмиг существенное от несущественного отметёт. Ну-ка, излагай, какая такая твоя есть болезнь. МИРИАМ. Что вы, пане начальнику, как же ж? Болезнь-то ужасная, несказуемо какая ужасная болезнь. Выговорить невозможно! АТАМАН. А-а, вон оно шо... Так оно ладно... оно ничего... Я с твоей заразы не боюсь - у меня, к примеру, две такие, несказуемые, с германской ще. Гыа... МИРИАМ. Ай-я-яй, пане начальнику, что ж вы такое говорите? У вас болезни, можно сказать, простые, общеупотребительные, а моя болезнь ваших таких ста стоит, или больше. Вы ж вслушайтесь только, названье-то какое - презумпция невинности. О как! АТАМАН. Як? Лгёшь, курьва. Я такую болезнь знаю, оно болезнь благородное, это у нас на германской поручик Чубчиков мучились. А шоб у рыжего Янкеля дочки така хворь образовалась - режьте моё тело, нет веры моей на таковское дело. МИРИАМ. Пане начальник. Так вы что ж, и папашу моего, выходит, знали, земля ему пухом?.. АТАМАН. Гыа... знал?! Столько б хлопцев к мине в бан... ду-ду-ду, то ись в армию... - сколько мне этот самый Янкель заплат на сапоги перепоставил. Приидешь в город - с поросём там или с чем ещё... - а папаша твой чуть свет уж у базару - полон рот гвоздей. Душевный был... - как сейчас помню. Повезло ему, шо ще до всего этого безобразия Бог прибрал - нынче вашему брату уж вовсе тошно... Ну, хва! Давай лягать! МИРИАМ (подрастерявшись). Как же ж, пане начальнику, вы ж папашу моего знавали и что ж?.. АТАМАН (спокойно). От, глупая. Я ж тебе говорю - гражданская война щас. Ясно? МИРИАМ. Ясно. Ясно, ясно, ясно... Ну, пане начальнику, коли вы болезни моей не боитесь и Бога не боитесь, чего ж с вами уж поделаешь? Минуточку, минуточку, сейчас изготовлюсь... Отвернитесь - туда, туда в уголочек... Во-во. АТАМАН неохотно и всё время оборачиваясь идёт в предуказанное место. Не подглядывай, пупсик. АТАМАН. Только скорее... Я человек немолодой, долго уже ждать не могу. МИРИАМ подходит к углу, наклоняется, что-то делает, перебегает комнату наискосок и повторяет свои манипуляции. Затем возвращается к столу и взлезает на табуретку. МИРИАМ (медленно). Ну, вот и всё. Я готова. Можете уже оборачиваться. АТАМАН (оборачиваясь). Ты шо? Шуток со мной шутить?! Я тебя... МИРИАМ. Замолкни, человечек. Недостойный раб. Знаешь ли, за кем вздумал ухаживать, знаешь? Ага, не знаешь! - Я ведь сама ваша святая-пересвятая богородица. Сошла я в эту вашу земную юдоль, сошла, чтоб ободрить страждущих и покарать преступных... а ты, вошь, под юбку путаешься? АТАМАН (после замешательства). Ах ты, морда... МИРИАМ. Не вякай, червь... Гляди. Делает крупный шаг и застывает в воздухе приблизительно в полуметре от пола. АТАМАН (Мелко и часто крестясь). Осподи-боже, осподи-боже, осподи-боже... МИРИАМ (нравоучительно). То-то же! АТАМАН (валясь на колени). Матенька!.. (Пытается в этом положении ползти.) МИРИАМ. Т-ш... Не приближайся, дурнопах. А то попрошу Илью Пророка тебя молнией трахнуть. АТАМАН. Матенька!.. (Стукается лбом об пол.) МИРИАМ. Я-то матенька... Вот что тебе батенька скажет, ироду?.. Ну, пока я добрая, кыш отсюда. АТАМАН взвывает и бросается к выходу. Зацепляется за верёвку и падает. Мириам, естественно, тоже. Она сидит на полу, раздвинув ноги под платьем, и весело смеётся. Какие ж вы, пане начальнику, всё ж таки кретины - это ж мамочки мои родные! АТАМАН (очумело). Га?!? - Га!!! Прыгает к столу, хватает обрез и передёргивает затвор. Наставляет обрез на Мириам. Та смеётся. Ну, ща я тебя в бога мать... МИРИАМ (спокойно). Ни-и... Слышите? АТАМАН (озирается). Шо? За окном выстрелы, крики, скрежет сабель и т.д. МИРИАМ. Это наши. Это, извиняюсь, конечно, Илья Пророк скачет. АТАМАН суёт голову в окошко, принимает её обратно, несколько раз стреляет наружу. АТАМАН. Окрутили, прижали, отрезали! Обманули Ощепенка! А ты что лыбишься, курлядь? МИРИАМ (вставая с полу), Знаете-ка что, пане начальнику? - Не грубите. Будете грубить - вас таки вздёрнут на фонаре - вон там, у рынка, под каким мой папаша сапоги ваши чинил, - хотите? Ну ладно, ладно... залазьте-ка лучше в шкаф. (Открывает вторую створку.) АТАМАН стреляет в окно, останавливается, что-то соображая, и залезает в шкаф, АТАМАН. Спаси тебя Бог, дочка. МИРИАМ (закрывая дверцу). Исключительно в память о папаше... царство ему небесное... КРАСКОМ (в дверях). Разрешите, хозяюшка? (Входит.) Он в мятых галифе и намертво застёгнутом френче. К боку пришпилена шашка. МИРИАМ (подходит к столу и приостанавливается). Милости просим, милости просим... Пожалуйста, пожалуйста, пан начальник. КРАСКОМ. Ну, какой же я пан, голубушка, ну какой пан? Вы что ж, не видите? (Показывает на себя руками.) - Товарищ я. Товарищ Гусев. (Подаёт ей руку.) А вас-то как, товарищ? МИРИАМ. Извиняюсь, руки у меня грязные. (Берёт протянутое за обшлаг и несколько раз стряхивает.) КРАСКОМ. Так ведь и у меня, чай, не одеколонные! Как раз выйдет настоящее пролетарское рукопожатье. Это буржуи пусть... У них заведено, чтоб руки друг дружке лизать, они пусть и скоблятся, как чесоточные. А нам такая хворь ни к чему... Верно я говорю? МИРИАМ. О, пан начальник, как вы правы, как правы! (Хочет выйти из комнаты.) КРАСКОМ. Стой! Куда? МИРИАМ. Как куда? На двор пойду... таки попачкаюсь, как надлежит... КРАСКОМ. Не-надо-не-надо. В таких делах нарочитость, она всегда подозрительна - ещё подумают, что примазываешься. Пусть всё естественно проистекает... верно я говорю? МИРИАМ. Ну, вам виднее... Воля ваша... И так что, пан начальник, может нужно чего? Могу кипяточку... что ещё? - Ещё кипяточку могу... А... - вот, водочки хотите? КРАСКОМ. Сначала знаешь, чего попрошу - водицы, горячей - в тазик или ещё куда... ну, чтоб ноги поставить. А то, знаешь, скакаше, скакаше, конечностями страдаше... Сапоги, чёрт, жмуть, заразы белогвардейские. МИРИАМ. А? - Мигом. МИРИАМ проворит ванночку. Краском, чертыхаясь и приговаривая «дворянское копыто» и «сопля голландская», стаскивает блестящие длинные сапоги со шпорами и, накрывая, как фокусник, портянками, ставит их аккуратно к левой ближней к зрителю ножке стола. Сидит на табуретке, вертя на весу большими пухлыми ногами. Мириам приносит тазик. КРАСКОМ. Пх-х-х... Мерси, товарищ... МИРИАМ. Ой, пан начальник! Так они же ж у вас отмоются! Или ноги можно? КРАСКОМ (выдёргивая ноги из тазика). А?! Что?! (Кладёт обратно.) Не... ноги можно... А скажите, голубушка, сейчас у вас тут какие настроения? Например, нашим приходом довольны... из беднейших слоев которые? МИРИАМ. Так вы ж, пан начальник, едва, извиняюсь, пришли, только-только, можно сказать, ноги в тазик сунули - кто ж вас знает... КРАСКОМ. Нас-то всякий знает... можно сказать, наше дело такое... Вот вас тут всех бы узнать... - не навредило. Ну-с, так и запишем: умонастроения мелкобуржуазные. МИРИАМ. А это, пан начальник, хорошо или плохо, а? КРАСКОМ. А это, красавица, с какой стороны глянуть: с одной - может статься, конечно, и хорошо, а с другой... - ну, с той, пожалуй что и неважно. МИРИАМ. А вы, пан начальник, с какой стороны смотреть станете, извиняюсь, конечно? КРАСКОМ. А я, рыбушка, диалектически - в плане... ну, тактической стратегии... МИРИАМ. А-а... Ну, ясно... КРАСКОМ твёрдой рукой наполняет стакан. А не скажете, извиняюсь, конечно, - вот вы сюда пришли, а дальше куда? КРАСКОМ. А мы, цыпушка, здесь сосредоточимся (выпивает.) Здесь хорошо. После непродолжительного молчания. МИРИАМ. А-а... Ну, ясно... Пан начальник, вот вы, кажется, думаете, что мы за них... КРАСКОМ. Не-а, не думаю. МИРИАМ. ... а мы за вас... После непродолжительного молчания. Пан начальник, а вот комбриг у вас случайно не товарищ Будённый? КРАСКОМ (вырезая из сала аккуратную пирамидку). Не-а. МИРИАМ. А кто? КРАСКОМ (засовывая пирамидку в рот). Это, дорогой товарищ, - секрет. МИРИАМ (радостно). Так мой же папаша, земля ему пухом... с дорогим товарищем Секретом вместе - ещё при царе - в тюрьме сидели, и кстати... КРАСКОМ (жуя). В тюрьмах... много всяких... сидит... МИРИАМ. А-а... ну ясно... После непродолжительного молчания. КРАСКОМ. Любушка, а покушать бы... ещё... не найдёшь чего... а то я свою пайку подарил... сироткам тут одним... МИРИАМ (вяло). Было вчера яйцо, но кончилось, истинный Бог, кончилось. КРАСКОМ. Ах ты, жалость какая... Ну ладно... А хлебца, знаешь, кусочек... нету? МИРИАМ вынимает из комода небольшой кусок чёрного хлеба, накалывает на извлечённую оттуда же вилку и преподносит Краскому. Благодарствуйте, хозяюшка (Жуёт.) Милушка, водички не плеснёте ещё?.. - Стынет... МИРИАМ подливает из чайника. Краском шлёпает ногами в тазу и ахает. Пх-х-х... хорошо... Осторожно, осторожно!.. Хорошо... А вообще вы тут плохо что-то живёте. Ну ничего, скоро будете жить ещё лучше... А скажите-ка, птицушка, вот вы вроде как беднячка и всё такое... хорошо... - а чего ж это вы в нас из окошек стреляете? А?! Кто вас одурманивает? А?! МИРИАМ. Я стреляю?! Боже упаси, пан начальник, - я ж и с какого конца заряжать его знать не знаю... КРАСКОМ. Вот я и говорю: заряжал-то некто иной, в ваш бедняцкий одураченный палец всего лишь послушно нажимал собачку. МИРИАМ. Чего нажимал? КРАСКОМ. Собачку (показывает указательным пальцем.) А хлебцу не сыщете ещё - чуть-чуть?.. - А то я свою пайку подарил... сироткам тут одним... МИРИАМ описанным уже манером удовлетворяет его просьбу. (Поощрительно.) И ну... МИРИАМ. Что «и ну»? КРАСКОМ. Как что? - Фамилии, явки, пароли. Вынимает из нагрудного кармана маленькую записную книжку и карандаш. МИРИАМ. Шутите, пан начальник. То, верно, не с моего окошка стреляли... истинный бог, не с моего - мы ж за вас. КРАСКОМ (мрачно). Со всех окошек стреляли. Ну-с - скоренько: кто даёт заданья, когда он у тебя бывает, сколько тебе заплатили. МИРИАМ. Чего ж с вами сделаешь, пан начальник... Да! да! да! - приходил... этот... - Колчак... позавчера. Мириам, говорит, взорви железную дорогу... КРАСКОМ (пишет). Же-лез-ную до-рогу. Ну? МИРИАМ. ... будь другом, Мириам! Ну, я взорвала, конечно, - мне что, жалко? КРАСКОМ. Гражданочка, это как же - Колчак, а? Колчак - в Омске, а вы - здесь, а? МИРИАМ. Так лаз у него (тычет пальцем в пол) с-под самого Омску. (Нагибается и приподнимает крышку.) КРАСКОМ (машет рукой). Закрой же, закрой... МИРИАМ закрывает подпол. Так вот, гражданочка, вы меня не путайте - это я взорвал железную дорогу, а не вы. МИРИАМ. Ну, и я. КРАСКОМ. Но мы же не могли взорвать одновременно одну и ту же железную дорогу, ведь верно? - А второй тут нет, так? Ну, что?! МИРИАМ. Пан начальник, таки я вам больше того скажу - здесь и одной нет. Её ж до войны ещё не построили - ну, забыли. Только станцию построили и железяк наложили в степу... А потом... то, сё... КРАСКОМ {в сердцах). Проклятый царизм! Козушка, водички, а? МИРИАМ плещет. Нет, вы подумайте - всё разворовали, гниды, у-у... А мы-то с вами старались, взрывали... Знаете что? МИРИАМ. Что? КРАСКОМ (засовывая книжечку и карандаш обратно в нагрудный карман). Выходите за меня замуж. МИРИАМ. Ой. КРАСКОМ. Вы беднячкаб и я бедняк. Вы из окошка не стреляли... МИРИАМ (быстро). А вы в окошко не стреляли? КРАСКОМ (быстро). В ваше - не стрелял. МИРИАМ. А Колчак? КРАСКОМ. Что Колчак? Колчак - в Омске, а я - здесь. МИРИАМ несколько пятится. Хлебцу ещё кусочек, а? А то я тут... МИРИАМ приносит. Краском жуёт, держа букет вилок. Не хочешь? А может, ты всё-таки стреляла, а? Стреляла? МИРИАМ. Я-то, конечно, хочу... вот муж мой.. КРАСКОМ. А-а, так это твой бывший муж стрелял? МИРИАМ (растерянно). Почему бывший? КРАСКОМ. Вот чего, лапушка! Я сейчас только ногами отойду, мы свадьбу сыграем, а завтра с утра и обкрутимся, - у нас в полку в канцелярии и обкрутимся, - у нас там писарь есть, товарищ Фарш - ну замечательно обкручивает, замечательно! МИРИАМ. Как же? Сначала свадьба, потом венчаться... - как же это? КРАСКОМ. Ну это ерунда, просто порядок такой... у нас в полку... Так что, решено? МИРИАМ. Так муж мой... КРАСКОМ. Разведём! В нашей канцелярии и разведём, У тебя (тычет в сторону кровати) пацан или девка? - Ну, всё равно усыновлю! - МИРИАМ. Не усыновите. КРАСКОМ. Почему ж это не усыновлю? Обязательно усыновлю! По законам военного времени! МИРИАМ (отстраненно). Потому что вчера утром его убили, выскочил сдуру в огород, скакали там задами какие-то... ну, стрельнули... Хорошо - сразу... КРАСКОМ. А я его всё равно усыновлю! Посмертно, а?! МИРИАМ неторопливо подходит к окну и долго смотрит. Ну, чего там? МИРИАМ (отстранение). Идут. КРАСКОМ. Кто, кто идёт? МИРИАМ (отстраненно). Я знаю? КРАСКОМ вскакивает, со звоном бросает вилки на пол, а сам, брызгая и шлёпая босыми распаренными ногами, бежит к окну. КРАСКОМ. А!!! Шашку - наголо и бегом к двери. У порога на мгновенье замирает столбиком я - обратно, к окну. Наши!!! Нет, не наши. А!!! Снова подбегает к двери. За окном пулемётная очередь. Бежит обратно. Конский цокот, крики, взрывы. Бежит к двери, застывает на пороге и вдруг решительно прыгает к шкафу. Распахивает дверцы. Из шкафа синхронно вышагивают офицер с револьвером и атаман с обрезом. Быстренькая немая сценка, во время которой участники в основном прислушиваются к окну, где, не оборачиваясь, стоит Мириам. Потом, потом!!! Заталкивает их, несильно-то сопротивляющихся, обратно в шкаф: сам забирается следом и захлопывает дверцы изнутри. Дверцы не захлопываются, потому что наружу вылезает конец шашки. Мириам медленно отходит от окна, прилежно всовывает шашку в шкаф, притискивает плечом дверцы и идёт садиться на табуретку. Звуки за окном равномерно усиливаются. Одновременно с ними, именно одновременно, а не поверх, - мужской голос начинает читать стихи; на их предпоследней строчке постоянно до того момента усиливающиеся звуки из окна резко обрываются. Последняя строчка идёт в полной тишине на падающей интонации.
Ленинград, весна 1984 г.
|