|
Олег Юрьев
КОНЕЦ СВЕТА ПО МОСКОВСКОМУ ВРЕМЕНИ
функшпиль для сцены
| |
|
Funkspiel a- (e)s, -е радиоигра, прием контрразведывательной деятельности, заключающийся в перевербовке радиста противника или же в подмене его собственным радистом в целях получения информации и распространения дезинформации. Deutsch-Russisches Abwehrwoerterbuch. Tintenfaszverlag, Wittenberg 1942 Дурак ты, боцман, и шутки у тебя дурацкие. Торпеда-то мимо прошла. Детскосадовские анекдоты. Сборник. Сост. Я.Н.Гольдштейн. Изд-во «Абсолют», Санкт-Петербург 1999
| |
|
Сцена поделена как-нибудь надвое. В одной половине - тесный фургон, заставленный и завешанный громоздкой подслушивающе-записывающей аппаратурой. Кроме нее - две подвесные койки одна над другой. Столик, застеленный бледно-клетчатой клеенкой, на нем два стакана в алюминиевых подстаканниках с дутой «Авророй», надкуснутая сахарница, ребристый черно-блестящий чайник, рыжая электроплитка. У стола - две до кости обколупанные табуретки садоводческого фасона. Квадратные окошки изнутри забиты фанерой с грубо выпиленными в ней форточками. Фанера вся густо изрисована телефонными номерами, ненормативными когда-то словами и старательно оттененными изображениями половых актов и соответствующих принадлежностей. Голая лампочка на жестко искривленном проводе свешивается с потолка. Действующие лица на этой половине сцены - БОЛЬШАКОВ и МЕНЬШАКОВ, сотрудники госбезопасности (наружное наблюдение), которые уже 20 лет из этого своего специально оборудованного фургона слушают, но по устарелости ихней техники не видят проистечение жизни в другой половине - на объекте их наружного наблюдения. Другая половина - «объект» - просторная, кривоугольная, захламленная комната старой ленинградской квартиры. Огромная кровать в углу не застелена, в морщинистых водоворотах серого белья запутаны раскрытые книжки, вывернутые носки, лекарственные коробочки с расковырянными станиолевыми сотами, в щель подушки вжался ссохшийся полуочищенный апельсин. По всем стенам, нависая и над дверью, - незастекленные стеллажи от потолка и до пола, почти что, впрочем, пустые. Вдоль полок на полу - картонные ящики с книгами, и запакованные, и еще как будто пакующиеся, какие-то баулы, чемоданы, тюки. Посреди комнаты кривобокая прозрачная елка на деревянной крестовине - темно-малиновая пятиконечная звезда сильно наклонила верхушку. Рядом - застеленный скатёркой круглый обеденный стол с двумя праздничными приборами, но без еды. В простенках между плотно и многослойно зашторенными итальянскими окнами - три поясных портрета гладко причесанных лобастых дам в смутно-белых привздутых блузках и накинутых на плечи темно-кружевных шалях. В одном простенке, на фигуристой этажерке красного дерева - огромный, непонятно как не рухающий со своего хлипкого пьедестальца, поблескивающий красными и зелеными огоньками, желтоватыми цифрами и трехцветно отсвечивающими никелированными кнопками и рычажками трехэтажный комбайн - проигрыватель, радио, компьютер с крохотным, матово мигающим экраном, какие-то еще неизвестного назначения секции и дверцы. На бесконечно-пустынном письменном столе в другом простенке желто светится настольная лампа, тоже в шелковой блузке, но прокуренной, желтой - с прорезными робронами. Действующие лица в этой части сцены - Лена и Миша ШАБАД, которые, в свою очередь, уже 20 лет сидят, как это когда-то называлось, «в отказе» и слушают, но опять-таки - несмотря на всю - буквально - сверхсовременность ихней техники, не видят радиостанцию «Голос Израиля» из Иерусалима, в чьей передаче принимают участие, например, дикторы Дани КАВУН и Света БЕН-ЯАКОВ, радиожурналисты Натаниягу ПОПУГАЙНИК и Хаим КОРЕЦ и, вероятно, многие, многие другие. Действие происходит в городе Санкт-Петербурге в предпоследний и последний часы декабря тридцать первого дня 1999-го года и немножко в первый час первого дня января года 2000-го (по московскому, в основном, времени и по христианскому, естественно, летосчислению). БОЛЬШАКОВ и МЕНЬШАКОВ в одинаковых тренировочных костюмах неопределенно-фиолетового цвета сидят перед своим подслушивающе-записывающим устройством (ПЗУ-2000/82bis «Лазер» по методике Л.С. Термена) вполоборота, нога на ногу. Оба курят, провожая глазами медленно подымающийся дым. Вторая часть сцены еще темна, лишь на панелях шабадовского комбайна мигают красные и зеленые огоньки, да пробегают вдоль и поперек желтые цифирки. А здесь, в фургоне, медленно крутятся большие бобины, накручивая на себя вздрагивающее гужение, параболический ветер, иногда - как бы треск вощеной бумаги и прочее пугающе осмысленное попикивание. Человеческая речь - то плоско в совокупном шуме эфира, то выпукло над ним - складывается и раскладывается угадываемыми словами, точно заржавевшим жестяно-павлиньим веером. Тр-р-р-р... ЖЕНСКИЙ ГОЛОС (медленный хрипловатый). ...еще целый час почти... Пойдем вниз... осторожно... осторожно... ...Тебе не холодно? Пауза. Перипатетический Бетховен с дополнительной партией электродрели. ДРУГОЙ ЖЕНСКИЙ ГОЛОС (сосущий мягкое, круглое, слегка зазубренное «л»), Мы передавали радиопьесу (тр-р-р...) в исполнении (тр-р-р...) ...и Михаила Шабад. Цифровая запись была осуществлена с помощью бытового компьютерно-синтезаторного устройства, любезно предоставленного лодейнопольским филиалом фирмы «Гольдштейн Электроникс Лимитед Тель-Авив энд Лодейное Поле» и получена из Санкт-(тр-р-р...тр-р-р-)-бурга посредством модемной связи. Последние отказники России, супруги Елена и Михаил Шабад уже двадцать лет как ждут от советских, российских и (тр-р-р...) разрешения на репатриацию в Израиль. Вы слушаете «Коль Исраэль» - «Голос Израиля» из Иерусалима. Переходим (тр-р-р...) (тр-р-р...) последних известий. Объемно-глухо хлопает дверь. За ней другая, уже площе и ближе. Чья-то тряская тень рысцой пробегает туда-сюда по темной части сцены, гулко роняя стулья и освобождаясь от тени шляпы и тени пальто. Снова отворяется и затворяется дверь. Скрипучий щелчок; освещается, однако, один только маленький матовый четырехугольник в глубине сцены, а за ним - в прихожей - два силуэта, один пониже, другой повыше. Снижение фона, поверх - веселый пожилой тенорок. МИША. Всё, Леночка, передали. Едва к концу успел... А всё из-за этого гада! Представляешь - в круглосуточном на Рубинштейна я ему говорю: «Бутылочку «Абсолюта», пожалуйста, только побыстрее, я очень спешу!» А он - ну ты его знаешь - на Рубинштейна, в круглосуточном, нахальная чурка такая, типа азерб, или арик, я знаю кто?... одно слово, чучмек нерусский - шевелит усами, как тьмутараканище тоталитарное и говорит - да лыбится еще так по-хамски, представляешь?! - : ««Абсолют» весь, дорогой. Ты бы еще завтра пришел. Бери вот «Эликсир жизни», один последний флакон остался, выпил бы сам, да религия не позволяет! Клянусь Аллахом!» А я ему: «А розлива «Эликсир» твой какого, а? Если лодейнопольского, то спасибо не надо, от него наутро если проснешься, то в лучшем случае слепой и немой». Он, конечно, клянется, что, дескать, настоящий, пражский, фабрики «Леонгард Лев и прадедушка», но я-то по таре вижу, по рельефу горлышка, там одна такая маленькая фиговинка должна быть давлёная, типа буковки - тоже, нашел, понимаешь, сладкого! Короче, то да сё, слово за слово, чисто случайно смотрю на часы - ёкаламанэ, к трансляции опаздываю! Так бежал, так бежал - едва к самому концу поспел. Но главное - передали! А ты-то не слушала, нет? (Одна тень, женская, похлопывает другую, мужскую, легонечко по щеке. Ровный шероховатый гул, как из раковины). МЕНЬШАКОВ (равнодушно). «Эликсир» - это яд. Хоть пражский, хоть парижский, хоть подпорожский. От него волосы вылазят - раз, на лобке и подмышками. Не стоит - два. И три - снятся кошмары с человекообразными оползнями и камнепадами. ...Чего ж они, гады, новостей даже не дали послушать, последних?! Эй вы, хухрики! (Стучит согнутым указательным пальцем по поверхности ПЗУ). БОЛЬШАКОВ (равнодушно). Надо тебе их жидовских новостей? МЕНЬШАКОВ (неожиданно с сердцем, несколько даже плаксиво). А чем они тебе плохи, ну скажи - чем? По «Свободе»-то с «Америки Голосом» сплошь Грозный-Грозный-Грозный, просто тошнит уже - какие-то все Курбские поголовно. А у этих, у марамоев, свои звери есть, может еще и позверинее наших, им не до Грозного. Как-то успокаивающе действует, что срулики такие же дураки оказались, как мы, засранцы... Ну, Би-Би-Си еще, конечно, туда-сюда, в смысле общей культурности... БОЛЬШАКОВ. Вот Би-Би-Си и слушай, Правда, они нынче только про то, чего у них там еще под воду ушло, какая очередная Шотландия... Тш... Тише ты, тише! Зашебуршали, кажется... МЕНЬШАКОВ. Не, это они на кухне тусуются, чай пить сели. Кухню-то мы отсюда не достаем... А когда мне, кстати, Би-Би-Си твои эти самые слушать? - целыми сутками яйца здесь с тобой парю! Даже за газетой выйти некогда! Чего там Ленка включит - тем и информируешься! А она, менжа такая, одни саратовские страдания по «Русскому национальному радио» слушает, в исполнении Ольги Воронец... и плачет. Это у нее ностальгия! ...Вить... БОЛЬШАКОВ. Ась? МЕНЬШАКОВ. Вить, пошли домой! БОЛЬШАКОВ (официально). Старший лейтенант государственной безопасности Меньшаков, вы что, с «ха» прописного сорвались? Какое еще «домой»!? Мы ж на казарменном положении, с позапрошлого путча еще! ...Чайку бы лучше поставил свеженького, пока они там на кухне гужуются... МЕНЬШАКОВ. Ну Вить, поздно уже, ночь... Все равно они сейчас лягут. Я четыре года дома не был, последний раз, когда у нас лазер ломался. Забыл уже, как родная баба с морды выглядит, не говоря уже с какого другого места. Новый Год у людей! Витя... БОЛЬШАКОВ. Какой я тебе еще «Витя»? Я тебе при исполнении не «Витя», распропидер, а ваше высокоблагородие господин-товарищ майор! МЕНЬШАКОВ (потрясен). Как это майор?!! БОЛЬШАКОВ (самодовольно шуршит развертываемой бумажкой). А это видал, лопоухий? «Указ о присвоении очередного звания старшему лейтенанту государственной безопасности Большакову Виктору Илларионовичу». Печать с орликом и подпись с росчерком. Видал? МЕНЬШАКОВ (оскорбленный в наилучших чувствах). А мне? БОЛЬШАКОВ. А у тебя нос в огне (смеется, как дитя). Тш... Щелчок. Комната Шабадов освещается. Входит Миша Шабад и начинает переодеваться из уличного в домашнее. К концу нижеследующего, доносящегося из этажерочного агрегата радиотекста он, выставив из-под разваливающегося халата приподнятые островолосатые коленки, полулежит поперек черного кожаного кресла - прозрачный затылочек свешивается с кресельной лапы. ДИКТОРША (та же самая, только бодрее). (тр-р-р...) ...начинаем программу на языке горских евреев. Мы возобновим наши русскоязычные передачи по-русски в двадцать два часа тридцать минут по иерусалимскому времени в диапазоне коротких волн девятнадцать, сорок один и сорок девять метров... Похруст в отчаянно замигавшем радио, оно начинает мерно шуршать. МИША (хлопнув коленками одна об другую). Леночка, хочешь послушать передачу на языке горских евреев? ЛЕНА (шаги, силуэт за дверью, сумрачный женский голос). Шутишь всё? (Удаляющиеся шаги с двойным подшлепом). МЕНЬШАКОВ (деловито-озабоченный). Вить, а какие это горные, кстати, эвреи? Как наши? БОЛЬШАКОВ. Страшное дело, Санёк - такие же обыкновенные звери чернобурые с Кузнечного рынка, только плюс к тому еще и евреи. Знаешь, чем горный козел от простого отличается? - у него рога больше и шерсть космаче. Вот и у этих тоже. ...Не ссы, Меньшаков, у нас горных нету - у нас только эти остались, равнинные. Оба два. МЕНЬШАКОВ. Слушай, а что если их... отпустят? БОЛЬШАКОВ. Не ссы, не отпустят. Пауза, в ней чиркает зажигалка, тяжелый всос с чмоком, тяжелейший выдох. Голубое жилистое облако из большаковского рта окутывает лампочку. С другой стороны Миша на кресле болтает ногами, а радио его гулькает и цокает нечто весьма неразборчивое. МЕНЬШАКОВ (возобновляя канюченье). Вить, ну Новый Год же... (Внезапно взъяряясь) Ты ж ходишь, когда хочешь! Я тоже хочу! Я, может, тоже человек! БОЛЬШАКОВ. Под себя ходи, человек! Я - в контору хожу, ленты сдавать, докладать, разнарядку подписывать и все такое, по службе. МЕНЬШАКОВ. Докладать! И по ночам докладать?! БОЛЬШАКОВ (величественно). Да, и по ночам. И по ночам тоже. Особенно по ночам! Тоже, как девочка! Первый год в органах? Сам не знаешь, как они там работают? Ночи напролет сидят! Так что не залупайся лучше, не то и капитана не получишь до пенсии. На прослушиваемой половине скрип половиц, выжидательное топтание мягких тапок, поперхивание - это Миша Шабад подкрался к двери и высунул голову в коридор. МИША.Леночка, послушаем еще немножко? ЛЕНА. Ах, делай, что хочешь!.. Миша Шабад, иронически хрюкнув, возвращается к креслу. Из радио летит переливчатый свист, неотличимый от птичьего. Из кухонной отдаленности - ожесточенно-множественный шварк сковородки о плиту. МЕНЬШАКОВ (полуодобрительно).Ишь, артистка... Спорим, она ему сегодня не даст! БОЛЬШАКОВ (лениво). В рот не возьмет, а так просто - даст. МЕНЬШАКОВ. Так не даст! А в рот, наоборот, непременно возьмет! Спорим на бутылевича? (Шлепают ладонью об ладонь) Ну что, Е2-Е4? ...А ты почему думаешь, что даст? (Высыпает на стол шахматные фигуры - дробный деревянный водопад). БОЛЬШАКОВ (начинает расставлять). В Новый Год не дать - совсем говно надо быть. И пьеску, наконец, евонную сегодня передали, Шекспир-задэ нашего из Толстовского дома - тоже праздник, считай, красный день календаря. МЕНЬШАКОВ (что-то мысленно взвесив). А ты, считай, уже проспорил бутылевича, майор. Так, внимание! РАДИОГОЛОС (с мужественной носоглоточной бархатцой). Говорит Иерусалим. Шалом Йерушалаим. У микрофона Дани Кавун. С сегодняшней израильской прессой вас ознакомит наша сотрудница Света Бен-Яаков. СВЕТА БЕН-ЯАКОВ (равнодушный мальчишеский голос, покрикивающий на концах фраз). Статья газеты «Маарив» посвящена судьбе последних российских отказников Елены и Михаила Шабад... МЕНЬШАКОВ. Профукал, профукал, гроссмейстер! Кто сегодня с утра пол мыл и полки пылесосил? БОЛЬШАКОВ (подозрительно). Ну и? МЕНЬШАКОВ (победно). Значит, у нее месяца началися - вот те и "ну и"! Понял? МИША (маша ногами). Ленка, иди скорее, про нас! ЛЕНА (по-прежнему из отдаления). Сделай погромче. СВЕТА БЕН-ЯАКОВ (без Мишиного воздействия громче). Корреспондент «Маарива» Бени Тамор встретился в Санкт-Петербурге с сорокалетним драматургом Михаилом Шабадом. Михаил, как же так получилось, что все кто хотел, давно выехали кто куда хотел, и только вы с вашей супругой всё не получаете разрешения - не то что на выезд, но даже и в обычную туристическую поездку? Голос МИШИ из радио. Мы подали в восьмидесятом году и сразу же получили отказ, безо всяких объяснений и мотивировок. С тех пор нам отказывали раз двадцать, в среднем получается раз в год, все власти, какие здесь только были. А заграничных паспортов тоже не выдают - говорят, мы у них гражданами не числимся. Я последнее время думаю - они нас просто забыли. СВЕТА БЕН-ЯАКОВ. «Как это забыли?» - удивился израильский журналист. МИША из радио. Ну... просто забыли. Бумаги где-нибудь у себя потеряли, а признаться стыдно, государственное величие мешает. Вот они и ведут себя уклончиво. На работу по специальности - моя жена актриса, а я писатель - устроиться нам так и не удалось. Но что самое главное, что тяжелее всего, что всего отвратительней - вся наша жизнь с тех пор проходит под наружным наблюдением сначала КГБ, а потом ФСБ... МЕНЬШАКОВ (ухмыляется не без добродушия). Вить, а это уже про нас. Ей-богу, кажный день всё одно и то же! (Поверх звонкого Светиного изложения шахматные фигуры звонко шлепают по доске). Все-таки падлы, а? А сало, между прочим, русское едят!. У них, может, у одних в городе сейчас ток не отрублен. БОЛЬШАКОВ (справедливо). У нас тоже. МЕНЬШАКОВ. У нас же движок общий. ...Вот ведь правду говорят - как волка ни корми... БОЛЬШАКОВ. А слона я у тебя сейчас скушаю. Забирай его к бесу, пока я добрый. Ты двадцать лет скоро мне детский мат ставишь, каждый божий день. Мог бы уже и еще чего-нибудь разучить, какой-нибудь к лешему дебют четырех коней, что ли... Хотя, конечно, насчет месяцов ты это верно подметил. Я тебя за это к Георгиевскому кресту представлю. МЕНЬШАКОВ. Лучше полбанки представь. Давай-давай, гони в круглосуточный. Я тут пока на вахте останусь. На боевой и трудовой. БОЛЬШАКОВ. Во-первых, ты еще не выиграл... А во-вторых, сам же говоришь: «Эликсир» - это яд! Хочешь, что ли, остаток дней своих суровых у Владимирского собора на паперти провести - с кобзой, как Стиви Вандер? ДАНИ КАВУН (из радио, еще баритональнее). Прерываем нашу передачу для экстренного сообщения. Внимание, прерываем нашу передачу для экстренного сообщения! Сообщения... сообщения... Минуточку, сейчас наша сотрудница поднесет сообщение, она как раз спотыкнулась. КТО-ТО из глубины радио обиженным басом. Конь о четырех ногах, и тот спотыкается! БОЛЬШАКОВ. Ну вот, дождался-таки своих новостей. Накликал! Новостей ему мало! МИША. Лена, ну иди же скорее, там опять что-то случилось! ЛЕНА (в широких коротких брюках, на спадающих тапках пришлепывает, наконец, из кухни, что-то жуя всем своим большим белым лицом. Спрашивает недоверчиво). Что, война? Или мир? ДАНИ КАВУН (почти стеснительно откашлявшись). Внимание! Правительство Израиля распространило полчаса назад официальное заявление, в котором официально заявляется, что распространяемая некоторыми информационными агентствами информация о пришествии Мессии, нашего Царя и Учителя, к стенам иерусалимским к сожалению не имеет под собой никакого основания. МЕНЬШАКОВ. Вить, Вить, чего это они? Какая еще Месс‰я? М‰ссия? ООН? БОЛЬШАКОВ. Миссия «Приказано выжить». Совсем скорбанулись жидяры. А ты ходи, ходи, гинеколог... У тебя тура под боем. ДАНИ КАВУН. Внимание, на прямой связи наши сотрудники Натаниягу Попугайник и Хаим Корец, которые сейчас выехали в направлении Масличной горы. По дороге они расскажут вам о подоплеке событий, приведших к заявлению израильского правительства. Дополнительный слой потрескиваний. Торопливый голосишко с выраженным харьковским акцентом: Аллё, аллё, студия?! ЛЕНА. Миша, ты что-нибудь понимаешь? МИША. А чего тут понимать - сама же слышала: Машиах пока не явился, Страшного Суда пока не будет. Ну и хорошо. С одной стороны. ЛЕНА. Ой, чего-то непохоже... (Она вздыхает и садится в охнувшее и внутренне звякнувшее под ней кресло) ХАРЬКОВСКИЙ ГОЛОСИШКО. Уважаемые радиослушатели, вкратце предыстория сегодняшних событий такова. Второй Храм, а вместе с ним и Иерусалим были разрушены римским императором Титом в 70-м году нашей эры... БОЛЬШАКОВ (бормочет). Это какой еще вашей, христопродавцы? (Шлеп фигурой) Шах! ХАРЬКОВСКИЙ ГОЛОСИШКО. Евреи были изгнаны... (Поперхнулся, будто проглотил что-нибудь остроугольное) Фима, ты чего? ДРУГОЙ ГОЛОС (низкий, по-московски слегка астматический на долгих гласных). Позвольте, господин Попугайник, я расскажу лучше. НАТАНИЯГУ ПОПУГАЙНИК. Нет, я расскажу лучше! ХАИМ КОРЕЦ (так его зовут, как можно легко расчислить методом исключения). Я лучше расскажу короче. Мы уже подъезжаем. ...События начались ровно двадцать два часа сорок минут назад. Ночной патруль Армии обороны Израиля обнаружил у подножия Масличной горы пожилого человека в бедуинской одежде, который сидел, молча и неподвижно, верхом на белой ослице с темным пятнышком на лбу, напоминающим букву «шин». На требование предъявить документы человек ничего не ответил, даже не пошевельнулся. Командир патруля, сержант Захаришвили, попытался приблизиться к неизвестному, но был отброшен как бы сильной волной. Тогда ослица сказала... ЛЕНА (во время предыдущей реплики вскакивает с кресла и несколько раз дергает мужа за рукав халата). Что?!! Миша, ты слышал, чего он говорит? Слышал?! (Миша непроизвольно отпрядывает, халатный рукав полуотрывается) КОРЕЦ. ...на хорошем, хотя несколько архаичном иврите: «Наступили дни искупления и избавления. Искупитель и Избавитель пришел судить Израиль и мир». ПОПУГАЙНИК (перехватывает). Прошу прощения, Хаим Корец. Мы уже практически на месте. Представьте себе, уважаемые радиослушатели - над Иерусалимом ночь. Черные полукруглые горы под густо-синим, почти темно-лиловым небом как бы обернуты лентами желтоватых и синеватых огней. Стены Старого города сами как будто сложены из толстого, светло-желтого света. Луна... МИША (подтягивая к плечу рукав). Лена, ты что молчишь? ЛЕНА (вдруг успокоившись). Ничего. Слушаю. МИША. Попугайника? ЛЕНА. Ну не тебя же. ПОПУГАЙНИК. ...луна плывет, как медный щит давно убитого героя, а сердце ноет и стучит, уныло чуя роковое!.. (Выразительно рецитирует Попугайник, и прорецитировал бы без сомнения еще много чего, но... что-то кликает, охает, щелкает, икает и... снова появляется бесстрастный Дани Кавун) ДАНИ КАВУН. В связи с технической неполадкой на линии послушайте немного музыки. По просьбе наших слушателей из Петербурга Елены и Михаила Шабад передаем песню «Тум-Балалайка» в исполнении Беэр-Шевского ансамбля балалаечников. Песня «Тум-Балалайка» в исполнении Беэр-Шевского ансамбля балалаечников. Всё остальное, на обеих половинах сцены, добрую минуту молчит и не движется. Вдруг балалаечники с гулким, полым, множественным лязгом обрывают все разом струны на своих разновеликих беременных треугольниках, и - возрождается Дани Кавун. ДАНИ КАВУН. Передаем новое официальное заявление израильского правительства. Израильское правительство по-прежнему категорически отвергает утверждения, согласно которым человек, появившийся минувшей ночью у Масличной горы, является якобы Мессией из дома Давидова. По мнению израильского правительства, подтвержденному Центральным советом профсоюзов и обоими верховными раввинами, речь может идти только и исключительно о пророке Илье, который вообще периодически появляется то здесь, то там, такое у него свойство. Так что никаких оснований для паники или наоборот не существует. ЛЕНА. Думаешь, правда Илья-пророк? МИША (раздумчивый, как ивушка). Ой, не знаю... Причем тогда ослица? ДАНИ КАВУН. Продолжаем прямую трансляцию из Кедронской долины. У микрофона наши специальные корреспонденты Хаим Корец и Натаниягу Попугайник. Вы слушаете Иерусалим - «Коль Исраэль», «Голос Израиля». ПОПУГАЙНИК. Пока мой коллега Хаим Корец объясняется с перекрывшими дорогу полицейскими, я расскажу вам коротенечко о проходившем вчера пополудни в Иерусалимском университете заседании коллоквиума «Третье тысячелетие. Иудео-христианский диалог продолжается». КОРЕЦ Можешь вылезать. Дальше не поедем. ПОПУГАЙНИК (задорно). А ты им показывал корреспондентскую карточку? КОРЕЦ (спокойно, пожалуй что, несколько медленнее, чем при прошлом включении). А некому было. Я просто уже все узнал и могу рассказать. Хочешь - сходи пока, погляди, здесь уже недалёко. (Натаниягу тоненько просмаркивается) Ну как хочешь. ...Итак, дорогие радиослушатели, спешу вам всё важное рассказать, пока еще есть время. (Но нисколько не спешит, обстоятельный такой человек) Я прошел, подсвечивая себе фонариком, по узенькой дорожке между острыми камнями и внезапно увидел его, совершенно неподвижного, сидящего на белой ослице - спиной к Масличной горе, лицом к Старому городу, то есть ко мне. За ним кладбище, уходящее вверх, светилось во тьме и холоде иерусалимской ночи как будто тысячами, многими тысячами одинаковых золотых огней, медленно движущихся вниз. То есть двигались они наверху и посередине, а внизу стояли, соединяясь, сгущаясь, накапливаясь, но не теряли от этого каждый своей отдельности и не увеличивали общей меры свечения. То есть они были как огромная, медленно и недвижно ползущая вниз, набухающая, нависающая над долиной световая волна, разделенная на двенадцать продольных, как бы волокнистых сгущений. «Это души Израиля возвращаются, - сказала ослица: - К тем, кто встал сейчас на Масличной горе, под землей и под морем текут сейчас души Израиля со всех на свете кладбищ. Они идут по темным тесным проходам, одна за одной, светясь, но не освещая - а ведут их горящие ангелы, догорающие, приведя. Из под каменной пражской горы, из-под немецких фальшивых лужаек, из-под мусорных кварталов Меджибожа и Дрогобыча, из-под польских воздушных воронок, над которыми шесть десятилетий медленно кружится невидимый жирный дым. Даже из-под нью-йоркских стеклянных скорлуп - отовсюду идут они, чтобы встать каждая к своим прадедам и правнукам, к своему роду и к своему колену...» ЛЕНА (спокойным громким шепотом). А как же мы, что же с нами будет? КОРЕЦ. ...Я сказал: «А что же с живыми?» - «С какими живыми?» - удивленно спросила ослица, глядя мимо меня на развернутую златочерную розу Иерусалима: «А-а, ты в этом смысле... Но их же так мало. Это нетрудно. Двух небольших ангелов хватит, чтобы перенести их сюда из стран Эдомских, всех до единого». И я побежал обратно, чтобы поскорее рассказать вам, уважаемые радиослушатели, наши дорогие Лена и Миша Шабад, что скоро, совсем скоро все мы на русской службе нашей радиостанции потеряем работу, а вы оба взойдете в Землю Израиля, безо всяких виз и разрешений, и будете с нами в этот последний час. Последний - потому что ровно в полночь Помазанник, Царь Израилев из дома Давида въезжает в Иерусалим. А может, вы уже просто-напросто здесь, стоите уже на Масличной горе среди... БОЛЬШАКОВ (несколько панически вскакивает, стукаясь головой о потолочную лампочку и разгоняя по фургону световые круги). Санёк, Санёк, фиксируй - тут они? Или где? ПОПУГАЙНИК (неожиданно светски). А в чем, собственно, состоит сам суд? Или наче говоря... КОРЕЦ (еще медленнее, как будто даже нехотя). А в том, собственно, что души, непринадлежные к Собранию Израиля, сегодняшней полночью не взойдут в Иерусалим за Царем из Давидова дома, чтобы сразу же быть судимы по высшей мере и строгому спросу, как он будет судить народ Израиля, от Иуды до Дана. А те из жителей Иерусалима, чьи души также непринадлежны, которые, попросту говоря, не евреи - по рождению ли, по собственному ли выбору, по тяжести ли содеянного - спустятся за Иордан и будут ждать вместе с народами мира завтрашнего полудня, когда Помазанник сядет на площади перед Храмом, который как раз сейчас, как нам сообщают из управления Иерусалимской полиции, начинает медленно вырастать из Храмовой горы, раскалывая и опрокидывая, как яичную скорлупу, кукушечьи яйца - кумирни чужих народов... И вот он, Мессия и Царь, сядет перед восставившимся во всем великолепии Храмом, сядет у западной его стены и станет безмолвно судить остальные народы - по легкой мере и по милосердному спросу. Ты куда, Нёма, погоди..! Ты с кем хочешь судиться, чудак, - с нами или с ними? (Потрескивающая тишина) БОЛЬШАКОВ (панически). Санёк, ну? - тут они? МЕНЬШАКОВ (крутит в руках черного коня). Не слыхать пока. Опять, может, на кухню пошли? БОЛЬШАКОВ. Сань, а давай объедем - со двора кухню заслушаем, чего они там, в самом деле? МЕНЬШАКОВ. Ты что, Витёк, милый, окстись... У нас же бензину семь лет уже нет как не было. Не горячись, сыщик, - проявятся еще, куда денутся! Ждут. Тишина потрескивает, пару раз было сорвавшись на страстный радиохруст, но помимо этого - ни звука. Лена и Миша молча стоят посреди комнаты рядом с елкой, обнявшись и что-то шепча друг другу на ухо. Потом, в течение последующего разговора Большакова с Меньшаковым, не расцепляясь медленно отходят в угол и смирно усаживаются на маленький темно-бархатный пуфик. Под самый конец вышеупомянутого разговора Миша высвобождается и встает. Подходит к окну и, прячась за отогнутыми с краю суконными шторками, принимается наблюдать внешний мир. МЕНЬШАКОВ. Витёк, а что ж теперь с ними там будет? А? Коли их от нас унесли. БОЛЬШАКОВ (все еще довольно нервно). Ты бы поинтересовался лучше, что с нами здесь будет, коли их от нас унесли. МЕНЬШАКОВ (послушно). А что с нами здесь будет, а, Вить? БОЛЬШАКОВ (вдруг будто рассудивши что-то и пришедши к какому-то успокаивающему выводу, усаживается на свое место у стола). А ничего. Как жили, так и дальше будем. Нам, татарам, одна хрен. МЕНЬШАКОВ (внезапно взвинтившись, точно на смену коллеге). ...Нет, я так и думал, так и думал, что сегодня это и случится! (Встает на цыпочки и приоткрывает затянутую марлей фортку) Глянь, Вить - как на улице странно, ни души... БОЛЬШАКОВ. Совсем сказился, да?! Первый же час ночи! МЕНЬШАКОВ. Не-е. Как-то слишком... светло. И звезды какие-то низкие... и дома как будто наклонились... и поземка такая странная, кругами... Я вот думаю, мы должны по начальству доложить - об исчезновении объекта наблюдения. (Снимает телефонную трубку, несколько раз с дряблым пластмассовым стуком бьет ребром ладони по рычажкам) Помнишь, подполковник Парфенов говорил на политучебе в восемьдесят третьем году в Пинске, что сиамские мудрецы это как раз на двухтысячный год назначили? БОЛЬШАКОВ (цепляет его за руку с телефонной трубкой). ...Ну ты все же козел! Совсем козел? Да?! Без пенсии хочешь остаться, козлина?! (Получает остальной меньшаковской рукой резко и коротко сбоку по шее. Сильный сырой шлеп, глухой обвал старого мягкого тела на пол, стук перевернутой табуретки. Снизу) Саня, ты чего? МЕНЬШАКОВ (ласково). Витя, ты, пожалуйста, никогда так больше не говори. (Еще мягче) На зоне за такое вообще колют. БОЛЬШАКОВ (кряхтя и что-то обиженно пришепетывая, поднимается с полу). Ну ты... дурак, Меньшаков! Я всё устраивал, старался, ночей не спал, а ты... Кому звонить будешь? (Сокрушенно) Нету у тебя кроме меня никакого начальства, скобарь ты, скобарь! МЕНЬШАКОВ (недоверчиво). Как это нет? БОЛЬШАКОВ (растирая шею). Господи Исусе, какой скобарь! Так это! Нету как нету! Двенадцать лет уже как генерал наш пост отозвал в связи с изменением международной обстановки, а нас с тобой в Ленинабад перебросил, на буржуазно-националистическое подполье. МЕНЬШАКОВ (обреченно машет свободной от телефона рукой и тоже садится). Меня твои шуточки дурацкие забодали уже. Нам же зарплату платят, и механики ходят, и ленты ты в контору сдаешь, и всё... БОЛЬШАКОВ (торжествующе). Вот именно, что и всё! Генерал отозвал, потом генерала отозвали, потом Ленинабад отозвали... Бухгалтерия приказа о нас не получала, вот и платит. А по кадрам нас с тобой в Ленинабаде в восемьдесят девятом году звери черножопые на крохи говённые разметали и в плове съели. И всё! ...Нет, а я-то, как папа Карло, столько там крутился везде - и приказ перехватывал, и в отделе снабжения, чтобы нам запчасти давали, и в ОВИРе и в Мининделе даже, чтоб этих лопухов (машет головой в сторону Лены и Миши) попридержали малёхо. Хочешь, я тебе ихнее разрешение от первого третьего девяносто второго покажу? (несколько раз выдвигает и задвигает ящик стола) А лент у нас - чтоб ты знал! - ровно две штуки: одна у меня в портфеле, а вторая - вон, крутится. А завтра будет одна крутится, а вторая в портфеле. Понµл... за что дед бабу гонял? Ну? МЕНЬШАКОВ (потрясенно смотрит на вращающиеся бобины). Что ж ты такое городишь, Витя? Звездочки же, то есть, или как их там, крестики идут... Тебе же майора вон дали... БОЛЬШАКОВ (сухо). Майора, положим, я сам взял. Молчание. МЕНЬШАКОВ (снова начинает отчаянно трясти и дергать телефонный аппарат). Все равно мне позвонить надо. В другое место. В позабытом на другой половине сцены радиоприемнике внезапный приступ кашля, из которого промыкивается чем-то полуразборчивым Дани Кавун: ...Исраэль», «Голос Израиля». Передаем последние известия.
БОЛЬШАКОВ. Саня, слышишь? (Меньшаков продолжает ковыряться в телефоне) ДАНИ КАВУН (окончательно прорезался). Иерусалим. Заседание правительства, на котором должно было быть принято официальное заявление, не состоялось из-за полного отсутствия кворума. Нью-Йорк. Пресс-секретарь Организации Объединенных Наций Гомес заявил израильскому правительству решительный протест в связи с проведением еврейского конца света на территории восточного Иерусалима. По словам Гомеса это противоречит всем принятым с 1967 года резолюциям ООН. Женева. Генеральный секретарь ЮНЕСКО Шамиль Басаев протестует против - цитирую - «варварского разрушения еврейскими экстремистами» мечети Аль-Акса и храма Тела Господня. Льеж. Архиепископ Льежский Рабинович в интервью газете «Ле Суар» подчеркнул, что эгоистическая, по его словам, позиция евреев значительно уменьшает перспективы их спасения. Интервью будет опубликовано в завтрашнем номере газеты. Бумажный шелест, что-то там Дани Кавун аккуратненько рвет в мелкие клочья. БОЛЬШАКОВ (привычно-язвительно). А чего ты так разволновался, Шурик, скажи, милый! Нет, ну ты погляди на него, прямо аж расхлюпался он весь, как баба какая! Носики-гундосики, тю-тю-тю! Что у тебя, Верка твоя, евреечка, что ли? Боишься, как бы не слизнуло ее с чады и домочадцы? Возьми себя в руки, Александр. Ты же русский офицер! Найдешь новую! МЕНЬШАКОВ (не поднимая головы от телефона). Причем тут Верка? Мне первой надо позвонить супруге. Бывшей то есть. Еще до органов которая, ну ты знаешь. (Хлопает себя по гулкому шуршащему телу, находит и с невнятным урчанием листает телефонную книжку) БОЛЬШАКОВ. 221 - 31 - 70. Но ее сейчас нету. Она у Лидки Пантелеймоненко встречает, в Веселом Поселке. МЕНЬШАКОВ (равнодушно). А ты откуда знаешь?.. Ч-черт, не фурычит! БОЛЬШАКОВ. А что у тебя вообще фурычит, голова садовая? Дай-ка. (И трескучие, резкие повороты телефонного диска, с равномерными вжиками откатывающегося назад) А вот она, кстати, бывшая твоя - никакая она и не евреечка как раз. У нее только дедушка был эстонец. Отсюда и фамилия Крумберг. Я тебя тогда в институте малёхо напарил, Саня. На четыре пятака. Операция «Ы», Шурик! Тебя бы и так в органы взяли, зря разводился! (Меньшаков смотрит на него тяжело-непонимающе) Наколка - друг чекиста, сам же знаешь, старик!.. ДАНИ КАВУН (дорвав последнюю бумажку). На этом, уважаемые радиослушатели, наши дорогие Миша и Лена, мы и попрощаемся с вами, если вы нас еще слушаете. Мне уже тоже, кажется, пора. Вел передачу Дани Кавун. До конца эфирного часа мы будем передавать окончание интервью корреспондента газеты «Маарив» с петербургским драматургом Михаилом Шабадом. Включаем запись. Запись со щелканьем включается. Света Бен-Яаков снова принимается задорно покрикивать. СВЕТА БЕН-ЯАКОВ (как уже сказано, задорно покрикивая). Корреспондент «Маарива» Бени Тамор встретился в Санкт-Петербурге с сорокалетним драматургом Михаилом Шабадом... МЕНЬШАКОВ (вперебив Свете, поднимая на Большакова свои еще ничего не понимающие глаза). А ты кому звонишь? БОЛЬШАКОВ. Знаешь что, Саня? Я в автомат схожу, звякну, а ты посиди тут тихонечко на стреме, пока я не обернусь. Нам с тобой до пенсии - с гулькин нос, досидим уж как-нибудь. (Два быстрых шага к выходу, визгливо проворачивается дверь, в фургон врывается облако морозного пара) Кстати, насчет Верки твоей. У нее же, между прочим, материнская бабка точно еврей - честно, я проверял! - а у этих... ну, у них, одним словом - по женской линии считается. Так что, может, она уже тоже тю-тю. (Передразнивая радио) По высшей мере и строгому спросу. Зай гезунт, Александр Иваныч! Я мигом. (Дверь со звучным дребезгом захлопывается) Голос МИШИ из радио. ...Я последнее время думаю - они нас просто забыли. СВЕТА БЕН-ЯАКОВ. «Как это забыли?» - удивился израильский журналист. МИША из радио. Ну... просто забыли. Бумаги где-нибудь у себя потеряли, а признаться стыдно, государственное величие мешает. Вот они и ведут себя уклончиво. На работу по специальности - моя жена актриса, а я писатель - устроиться нам так и не удалось. Но что самое главное, что тяжелее всего, что всего отвратительней - вся наша жизнь с тех пор проходит под наружным наблюдением сначала КГБ, а потом ФСБ... Поверх изложения несколько раз лениво щелкает да вжикает на пальце сиротливого Меньшакова многодырявое колесико поверх выпуклой грудки телефона, потом трубка решительно обрушивается на рычаг, и дверь фургона теперь хлопает за Меньшаковым - с отскоком и окончательным вчавкиванием. Фургон пуст. Лампочка, покачавшись, выпадает из патрона и в одновременно наступившей тьме звонко раскокивается об пол. Бобины, шурша и сумеречно отсвечивая, продолжают медленно накручиваться в темноте. ...достаточно сказать, что наша квартира все эти годы ежедневно и еженощно прослушивается двумя кретинами в специальном фургоне под окнами - один кретин такой жирный, белесый, а второй маленький, черненький, с треугольной бородкой!.. (В радио смех) Триумфальный марш, одним пальцем наигранный на дребезжащем пианино, да еще и обрывающийся на полутакте. Шуршащая эфирная тишина. И поверх - еще один подпрыгивающий тоненький смех Миши Шабада, но уже не из радио, а «в живую» - Миша стоит, если помните, у окна и смотрит на улицу. МИША (от окна). Лен, Лен! Иди сюда скорее! Ну скорее! ЛЕНА (вставая с пуфика, весело-недоверчиво). Что, купились?! МИША (тычет пальцем в окно). Но как! Во дурь-то! Один стоерос выскочил, как наскипидаренный, и к телефон-автомату побежал. А там трубка с восемьдесят девятого года отрезана. Ближайший исправный - только у Инженерного замка. А второй, ну этот, жиртрест, - через минуту за ним, зачем-то еще с пистолетом. То есть сначала в другую сторону побежал, а потом встал, пистоль из-за пазухи вынул, затвор передернул и за первым рванул. (Снова смеется, по-детски чистосердечно и чуть подблеивая) Здорово это я... в последнюю почти минуточку - догадался-допер: телефонный им кабель подрезал! (Обрывает себя) Лена, как на улице странно, ни души... ЛЕНА. Совсем, да? Первый час ночи уже! (Но подходит к окну и глядит, положив свой подбородок на Мишино скошенное плечико) МИША (убежденно). Не-е. Как-то слишком... светло. И звезды какие-то низкие... и дома как будто наклонились... и поземка такая странная, кругами... (Оборачивается) Ну что, Леночка, ты уже раздеваешься? Они не раньше, чем через полчаса явятся. Мы скоренько. ЛЕНА (отстраняется, смотрит на него). Ты же знаешь, я сегодня не могу. Ты же знаешь. МИША (после паузы). Ну, придумаем чего-нибудь. Какой-нибудь способ. Не дети же! ЛЕНА (смеется одними узкими, звонкими глазами). Ладно, черт с тобой, я только салат-оливье достругаю. Ровно одна минута. Ты пока фрукты ополосни - там, под елкой, в пакете. Ты же знаешь, я немытых в рот не беру. (Идет к выходу из комнаты, оборачивается) С мылом! С тем, лавандовым!.. Ой, Мишка, Новый-то Год мы как раз пропустили! МИША. Иди скорее сюда, я наливаю. (Извлекает из-под елки длинногорлую бутылку, торопится с нею к столу - хлопает пробка, шампанский шип. Продленный, глубокий звон стекла о стекло. Смеются. Коротко целуются.) Ну всё, ты скоро? Я уже голый, я первый ложусь. (Скидывает на пол халат и - в продольно-полосатых трусах, сползших под смуглый морщинистый живот, и в блестящих носках до середины голени с разбегу бросается в тяжело клацнувшую кровать) Ну, скоро? (Лена нерешительно переступает с ноги на ногу и укоризненно смотрит) Переключи, пожалуйста, там на радио - какие там, действительно, новости... пока оливье достругаешь. Ну чего ты, чего?1 - мыл я фрукты, ей-богу мыл - сегодня утром еще! (Лена вздыхает, разводит руками, подходит к агрегату, наклоняется, выпрямляется, что берет с верхней панели, поворачивается к кровати) Что ты там стоишь? Ленкин, время же уходит! ЛЕНА. А что это за дисочка такая у тебя наверху там лежала? Сидиромочка просто сырая? Медленная, сгущающаяся тишина. Две медленные сгущающиеся тишины. МИША. Которая дисочка? С Окуджавой? ЛЕНА. Нет, Окуджаву мы уже отправили малой скоростью. Вот, тут надписано, твоим, между прочим, почерком куриным: «Михаил Шабад. Конец света по московскому времени. Новогодняя шутка в одном, но очень затейливом акте». МИША (медленно, голосом почти уже всё понимающего человека). А радио включено? ЛЕНА. Нет, радио не включено. Вообще ничего не включено. МИША (совсем потеряно). А что же там мигает и светится? И цифры... ЛЕНА. Ты опять компьютер не выключил. ...А, эти цифры? Это у меня цыпа в микроволновой печке доходит. Я ж не виновата, что твой «Гольдштейн Лимитед» всё сюда понапхал, что только мог. ...Цыпа-то, кстати, уже готова почти. МИША (все так же потерянно). А что же тогда это было, коли не сидиромка моя? Откуда? Нет, невозможно....Включи, пожалуйста, радио, там на нашей волне. Щелчок. Третья - потрескивающая эфирная тишина. Еще дольше двух первых. ЛЕНА (коротко смеется, несколькими щелчками выключает радио и вообще весь комбайн, который гаснет. Тихо присаживается к Мише на край кровати). Говорила же я тебе: давай я всё сыграю. (Голосом, подражающим возвышенному харьковскому говорку Натаниягу Попугайника) Весь твой мистический водевиль... (Снова своим голосом) А ты - нет... нет... компьютер, синтезатор, самплер... Спонсор передачи «Гольдштейн Электроникс Лимитед»... Теперь даже не знаем, на каком мы свете. Явно из эфира, но вряд ли от выключенного комбайна, потому что объемней, округлей, глубже - отягченный и оглушенный помехами, но несомненный голос Миши Шабада: А как же мы? Что же с нами? Просто безобразие: вот так вот взять принести - и бросить. И даже не сказал, к какому мы колену относимся! Ангел называется! Здесь же никого нету и полночь уже прошла... ...Мы не опоздали, Лена? Лена, мы опоздали! Такой же, но уже уходящий, перебиваемый волновым шумом голос Лены: ... Ну неужели же ты на самом деле думаешь, что Страшный Суд происходит по московскому времени? Еще целый час почти. Видишь в долине круглый полосатый свет? Пойдем вниз... осторожно... осторожно... Тебе не холодно? Он лежит на спине, в полосатых трусах и блестящих носках, она сидит рядом, положив ему руку на голень. Слушают. Бобины в темноте брошенного подслушивательного фургончика продолжают еле слышно и еле видно накручиваться. Резкий, горошиной перекатывающийся звонок. Потом второй. МИША (привставая). Это кто? Это за нами? Лена, это эти или кто? ЛЕНА (не оборачиваясь, похлопывает его успокоительно. Он падает обратно в постель). Нет-нет, это печка, это наша цыпа дошла. (Поворачивается к нему, наклоняется, кладет мокрую щеку на его вздрагивающий мягкий живот). С Новым Годом. Мишечка, с новым счастьем. В следующем году в Иерусалиме. Третий звонок - громче и настоятельней первых двух. И никакого Бетховена. ЗАНАВЕС | |